Литературу Михаила Булгакова принято считать нонкоформистской и даже бунтарской. Но эта оценка — плод, скорее, недоразумения. Да, писатель явно не был в восторге от советской власти — это факт. Но он и не думал ей сопротивляться. Напротив, он считал возможным с ней уживаться. И, что характерно, главный обличитель советской власти из его произведений полностью разделял взгляды автора.
В этой статье я не буду писать ничего об имперстве Булгакова. За последние дни об этом достаточно сказано и без меня. Демонтаж памятника писателю в Киеве вновь всколыхнул подзабытые споры — хотя спорят, на мой взгляд, об очевидном.
Менее очевидна другая черта Булгакова, которая заинтересовала меня уже в эмиграции — ведь лишь из-за границы она и стала отчётливо видна. Изучая с 2022 года жизненные стратегии своих соотечественников, которые, не поддерживая полномасштабную войну и в принципе путинский режим, предпочли по тем или иным причинам остаться в России (или «с Россией», как произносят порой не без пафоса), я пришёл к выводу, что большинство из них так или иначе придёт к конформизму. Возможно, неосознанно. Возможно, столь же смело и бескомпромиссно — как будет казаться оставшимся — критикуя режим по второстепенным вопросам, но избегая при этом критики на самые главные, основополагающие темы.
Другая, но уже значительно меньшая часть оставшихся предпочтёт внутреннюю эмиграцию — эскапизм.
И лишь отчаянные одиночки выберут непримиримое диссидентство, открытое противопоставление себя системе — но это уже точно нельзя будет рассматривать как стратегию выживания. Скорее, это будут отчаянные, на грани самоубийства попытки сохранить своё «Я» (пример Александра Скобова).
При чём здесь Булгаков? При том, что век назад, с приходом к власти большевиков российская интеллигенция решала в сущности те же вопросы, что и сегодня. И первым из них был вопрос, уехать или остаться. Как на него ответил Булгаков, мы знаем. А дальше, зная биографию Мастера и его ключевые произведения, мы можем честно ответить на вопрос, какую жизненную стратегию он выбрал.
Публика склонна оценивать нонконформизм Булгакова по косвенным признакам: опальный писатель и драматург; запрещенные на десятилетия книги; острая критика новой власти из уст самих героев. В первую очередь вспоминается при этом «Собачье сердце» — вот уж где, казалось бы, автор буквально по стенке размазывает пролетариат.
Восторги вызваны, главным образом, красноречием Преображенского. Профессор выглядит настоящим титаном на фоне своих оппонентов — звероподобного дегенерата Шарикова и чрезвычайно настырного, но весьма примитивного управдома Швондера. Но это — рядовые статисты, винтики новой власти. Единственный настоящий архитектор большевистского режима во всей повести — загадочный функционер, к помощи которого в битве за свою жилплощадь прибегает Преображенский.
Это — тот, кто устанавливает правила и исключения из них. Он и есть — советская власть, большевистский режим во плоти. А поскольку эта новоявленная номенклатурная плоть нуждается в качественной медицине, с ним хороший врач сумел заключить сделку. Так что, как ни парадоксально, но…
Булгаков написал библию конформиста. Книгу о том, как талантливому человеку уживаться с людоедской властью, которая ему глубоко противна. Неудивительно, что она превратилась в настольную книгу позднесоветской и постсоветской интеллигенции. Ведь российская интеллигенция так и не обрела способность менять власть, а, значит, и диктовать этой власти свои условия. Конечно, степень таланта была и остаётся у всех, мягко говоря, разной — но какой бездарь даже самому себе признается в отсутствии оного?
Профессора Преображенского полюбили, кажется, больше других персонажей Булгакова. Его реплики расхватали на цитаты, которые вставляют везде по поводу и без. Неудивительно — Филипп Филиппович остёр на язык, талантлив и обаятелен. Идеальный пример для подражания. При этом, впрочем, даже имя-отчество профессора намекают, что за его филиппиками не стоит ничего большего. Это всего лишь обличительные тирады в пустоту — и только.
Любить Преображенского и подражать ему тем проще, что «Собачье сердце» — очень оптимистичная повесть.
Декабрь 1924 года. Последний философский пароход давно отчалил. Остались те, кто готов приспосабливаться к режиму. Казалось, именно они-то — в отличие от белой эмиграции — и остались в выигрыше. Большевистский вождь умер, на дворе — разгар НЭПа. По ощущениям оставшейся интеллигенции — ровно то, что три десятилетия спустя после смерти второго по счёту советского вождя метко окрестят оттепелью.
А пока, перефразируя этого второго, приспосабливаться стало лучше, приспосабливаться стало веселее.
Филипп Филиппович по-прежнему живёт в семи комнатах, ходит в оперу и даже в отсутствие иных газет, кроме советских, имеет богатый выбор. Выбор, правда, чисто гастрономический. Он с жаром рассуждает о преимуществах горячих закусок перед холодными, клеймит краковскую колбасу как отраву и отвергает водку крепостью в 30 градусов как неправильную.
На первый взгляд у профессора Преображенского есть даже гражданская позиция. Во время продолжительных застолий он с не меньшим жаром, чем о закуске, говорит о повадках новой власти и её неизменных спутниках — разрухе и воровстве. Ключевое: говорит. Позже эта привычка говорить о судьбах родины, ничего не меняя, перетечёт на типовые кухни советской интеллигенции. Роскошь обедать в гостиной будет доступна далеко на каждому ноявленному филипп филиппычу.
Борется профессор Преображенский и с конкретным представителем новой власти — низовым звеном советской бюрократии, представленным управдомом Швондером и К. Борется — и, несмотря на все уловки и козни последнего — побеждает. Как? С помощью инструмента, который многими десятилетиями позже в СССР получит название телефонного права.
Филипп Филиппович звонит самому главному бюрократу, который стоит над схваткой мелких сошек, перекраивающих жилплощадь, и с помощью мягкого шантажа быстро решает вопрос в свою пользу. \
Профессор в общем и не борец с бюрократией. Она его устраивает. Просто ему нужна такая бюрократия, которая бы целиком и полностью обслуживала только его интересы. Решая вопрос с пришельцами из домуправления, Преображенский требует себе «такую бумажку, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо иной не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры»:
— Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая. Броня.
При этом, не перестаёт жаловаться светило российской науки, не хватает ему старого доброго порядка. Того, что по-немецки называется словом ordnung. Любопытно, что с железным порядком — по крайней мере, в реваншистской мифологии — прочно ассоциируются два выдающихся европейских диктатора XX века. Гитлер и Сталин.
Потому профессора вполне уместно рассматривать как интеллигента, присягнувшего восстановителю имперского порядка под новыми знамёнами. Присягнувшего не за красивую идею — Филипп Филиппович на протяжении всей повести демонстрирует более чем приземлённый и сугубо прагматичный подход — а за эксклюзивные условия содержания в отстраиваемом тоталитарном лагере. А если учесть, что этого своего героя Булгаков во многом списывал с самого себя…
Я вовсе не добавляю от себя никаких новых, неизведанных фактов о «Собачьем сердце». Просто предлагаю оценить всем давно и хорошо известное под иным углом.
Восхищение профессором Преображенским продиктовано несколькими обстоятельствами, благополучно сошедшимися в одной точке (и время знакомства широкой, советской ещё публики с «Собачьим сердцем» сыграло тут ключевую роль).
Во-первых, талантом самого Булгакова.
Во-вторых, талантом Евгения Евстигнеева, сыгравшего Филипп Филиппыча в удивительно вовремя подоспевшей экранизации 1988 года.
В-третьих, контекстом. В разгар Перестройки профессор Преображенский громко и убедительно рассказал с экранов про советскую власть такое, о чём советские люди долгие десятилетия до этого могли в лучшем случае лишь шептаться на кухнях. Смело осуждает — значит, бунтарь и нонконформист, рассудил советский человек, автоматически приравняв «говорит» к «делает».
Ну, и, наконец, в-четвёртых: когда стало можно критиковать открыто, каждый критикующий ощутил себя — хотя бы немножко — профессором Преображенским. Тем более, что громкие слова необязательно было подтверждать действиями, а житейские вопросы можно было продолжать решать по-старинке — с помощью звонков нужным людям. Но уже с осознанием, что выдающийся профессор и великий обличитель советской власти в трудные минуты — в частности, решая пресловутый квартирный вопрос — поступал точно так же.
В итоге профессор Преображенский превратился в зеркало российской интеллигенции. Зеркало, в которое принято глядеться горделиво. Но если вдуматься, поводов для гордости в этом зеркале разглядеть нельзя.
Даже свой главный дар учёный использовал для выведения новой породы человека, которой способно с лёгкостью помыкать низшее звено советской бюрократии. Правда, осознав всю пагубность своего эксперимента, Филипп Филиппович с водевильной лёгкостью исправил допущенную ошибку. Но это — фантастическая повесть. В реальной жизни избавиться от гомо советикуса не получилось до сих пор.
Оптимистичный финал, повторюсь, возможно, и стал ещё одной причиной большой любви российской интеллигенции к «Собачьему сердцу». В русской и советской литературе дело с хэппи-эндами вообще традиционно обстояло не лучшим образом.
Любопытен в этом плане пессимизм «Роковых яиц» — повести, написанной почти параллельно с «Собачьим сердцем», но не снискавшей среди российской интеллигенции какого-то ощутимого успеха.
Здесь открытие выдающегося учёного тоже пытаются приспособить наспех для служения большевистской власти — но уже с совершенно катастрофическими последствиями. Профессора Персикова, сочтя его виновником всех бед, убивает озверевшая толпа, а полчища расплодившихся гадов останавливают только аномальные для августа морозы. И «Роковые яйца», и профессора Персикова, впрочем, российская интеллигенция вспоминает обычно даже не во вторую, а в третью или четвертую очередь.
Этот персонаж Булгакова, несмотря на свою гениальность, оказался плохим примером для подражания. И потому, что закончил свою жизнь под сапогами озверевших пролетариев. И потому, что в отличие от Преображенского, был немногословен, не красноречив и совершенно не приспособлен к жизни, где многие вопросы решаются с помощью звонка — чему же тут подражать?
Вероятно, и сам Булгаков относился к «Собачьему сердцу» с особым чувством. Книга оказалась максимально созвучна надеждам нэповской оттепели. Не будем забывать, что Булгакову долгое время покровительствовал лично Сталин — хотя, по гамбургскому счёту, с учётом откровенной травли и многочисленных антибулгаковских кампаний, это покровительство выглядит игрой в кошки-мышки.
Но так или иначе, из 1925 года, когда была закончена работа над «Собачьим сердцем», будущее должно было представляться литератору вполне радужным. Даже несмотря на запрет произведений и неприятные беседы с ОГПУ, можно было поддаться соблазну и поверить: имея талант, с властью можно договориться и жить вполне сносно.
Это был ещё конформизм сытый, самодовольный. Исходящий из уверенности, что с людоедской властью можно договориться, обозначить ей границы — и жить припеваючи в семи комнатах, занимаясь любимым делом. Но, конечно, для этого нужно быть этой власти очень полезным, в чём-то незаменимым даже.
Товарищ Сталин пользу в Булгакове определённо видел. В «Днях Турбиных» вождь разглядел «демонстрацию всесокрушающей силы большевизма» — потому защищал её от нападок, не исключая, впрочем, что она, как и прочая «непролетарская макулатура», будет рано или поздно выжита со сцены. Просто пока «своих пьес, годных для постановки, не хватает».
Сталину определённо импонировало, что у Булгакова живые и симпатичные, а вовсе не ходульные белогвардейцы признают своё поражение. С точки зрения тирана, это была, пользуясь терминологией уже сегодняшнего времени, «пропаганда для умных», которая должна была обеспечить большевистскому режиму, испытывавшему кадровый голод после утечки мозгов на философских параходах, приток «нововеховцев» и прочих возвращенцев.
Так или иначе, к концу тридцатых стало окончатально ясно: Мастер сделал своё дело, Мастер может уходить. Новый хозяин Кремля окончательно утратил потребность в услугах Булгакова. Лишний раз это иллюстрирует история с пьесой «Батум» о юных годах Сталина — утверждают даже, что отмена спектакля в последний момент и свела писателя в могилу.
Литератор Дмитрий Быков не раз называл неоконченный роман Булгакова «Мастер и Маргарита» романом, главным — а, может, и единственным — адресатом которого был Сталин. Если так, вдвойне полезно зафиксировать, сколь существенно ухудшились переговорные позиции российского интеллигента за полтора десятка лет с момента окончания «Собачьего сердца».
Если профессор Преображенский отстаивает право жить в семи комнатах, есть в гостиной, спать — в спальной, а оперировать — в операционной, то Мастеру достаточно уже двух комнат с оконцами над самым тротуарчиком в подвале маленького дома в садике. Прямой связи с большим советским начальством Мастер лишён, перед интриганами и кляузниками совершенно беззащитен. И даже о покое для себя просит не он сам — другие. А сам этот покой подозрительно напоминает смерть.
Это уже даже не конформизм. Это эскапизм.
И надо отдать должное Булгакову: на исходе жизни он честно ответил на вопрос, можно ли ужиться с людоедским режимом, который тебе глубоко противен. Впрочем, вряд ли он лгал, когда писал «Собачье сердце». Скорее, просто питал иллюзии.
