Старый миропорядок продолжает рушиться. На политической арене всё чаще правят бал персонажи, отменяющие правила и несущие хаос. Это — трикстеры, появление которых красноречиво свидетельствует: возврат к старым добрым временам состоится едва ли.
6 сентября 2026 года в политической истории Германии произошло событие, которое еще недавно выглядело почти невероятным. На выборах в ландтаг земли Саксонии-Ангальт «Альтернатива для Германии» получила 43,8% голосов — почти вдвое больше, чем возглавляющий нынешнюю правящую коалицию Германии Христианско-демократический союз, завоевав 39 из 83 депутатских мест.
Партия стала сильнейшей политической силой земли, вплотную приблизившись к абсолютному большинству. При этом вопрос о том, сможет ли она сформировать правительство, оказался едва ли не более важным, чем результат выборов: остальные партии по-прежнему отказываются от какого бы то ни было сотрудничества с АдГ.
Получился политический парадокс: партия, построившая значительную часть своей собственной политической идентичности на отрицании существующего политического порядка, впервые оказалась настолько близко к необходимости этот порядок возглавить. Впрочем, личность одного из руководителей партии, Алис Вайдель, заключает в себе еще большую противоречивость, чем ее партия в целом.
Дональд Трамп, который 20 января 2025 года вновь занял президентское кресло ведущей страны мира — США, в неменьшей степени воплощает в себе это противоречие. Как и российский автократ Владимир Путин. Культурный архетип трикстера, пожалуй, выступает самым лучшим выражением противоречивости в политике, о которой пойдет речь далее.
Политик, который не обязан быть тем, за кого себя выдает
На первый взгляд, довольно тривиальным покажется замечание, что мы живем в эпоху трикстеров. Настолько много вокруг нас политических фигур, общественных движений и даже целых государств, существование которых построено на парадоксе, противоречии и сознательном нарушении привычных границ.
Но трикстер — это не просто лжец, лицемер или политический демагог. Его принципиальное отличие состоит в другом: он не обязан соответствовать самому себе. Трикстер может проповедовать определенный набор идей, в то же время сам не будучи их воплощением. Более того, иногда именно разрыв между декларируемыми ценностями и реальным существованием трикстера становится источником его силы. Чем очевиднее противоречие, тем убедительнее оказывается сама фигура: она словно доказывает, что старые правила больше не работают.
В этом смысле трикстер — фигура переходная. Он появляется там, где прежний порядок уже начал разрушаться, но новый еще не сложился. Однако трикстер не обещает светлого будущего. Его функция — не построить новый мир, а сделать невозможным возвращение к старому.
Бюргерский порядок глазами трикстера
Один из выразительных примеров трикстера в политике можно найти в фигуре Алис Вайдель, нынешней сопредседательницы крайне правой партии «Альтернатива для Германии». Политическая программа этой партии строится вокруг евроскептицизма, ограничения миграции и защиты традиционного общественного порядка. Риторически это мир немецкого бюргерского консерватизма: национальное государство, социальная дисциплина, традиционные ценности, подозрительность к космополитизму.
И все это воплощено в человеке, чья собственная биография находится с этими категориями в постоянном напряжении: Вайдель — открытая лесбиянка, живущая со своей партнершей шри-ланкийского происхождения в Швейцарии. Получается почти карикатурная конструкция: политик, выступающий от лица национального большинства против космополитического мира, сам обладает биографией, которая стала возможной только в космополитическом мире. Тем не менее, называть ее просто лицемеркой было бы слишком примитивно и просто.
Лицемерие предполагает, что человек нарушает собственные правила и потому должен быть разоблачен. Трикстер же устроен иначе: его противоречие не является дефектом конструкции — оно и есть сама конструкция.
Трикстер может открыто выступать против мира, который одновременно сделал возможным его собственное существование. Может защищать границы, постоянно пересекая их. Может проповедовать порядок, будучи его нарушением. Именно поэтому он так хорошо чувствует себя в эпоху политической нестабильности.
Дональд Трамп: трикстер в центре системы
Но, пожалуй, наиболее чистую политическую форму современного трикстера представляет собой Дональд Трамп. Трамп особенно интересен тем, что он не находится на периферии американской политической системы. Напротив: он принадлежит к самому ее центру и одновременно играет роль человека, пришедшего как бы извне этой системы.
Миллиардер, знаменитость, наследник состояния и воплощение американского успеха становится голосом тех, кто считает американские элиты коррумпированными и оторванными от своего народа. Человек, десятилетиями существовавший внутри мира недвижимости, телевидения и высшего света, превращается в политического бунтаря против истеблишмента. Это уже не просто противоречие между словами и биографией. Это превращение самого противоречия в политическую идентичность.
Дональд Трамп может защищать традиционную Америку, оставаясь культурной аномалией; выступать от имени морального консерватизма, демонстрируя образ жизни, который трудно назвать пуританским; атаковать политическую элиту, будучи одним из самых известных ее представителей. И, что особенно характерно для трикстера, именно нарушение нормы здесь становится доказательством собственной подлинности.
Трикстер получает власть именно потому, что нарушает правила игры, — а затем использует полученную власть для изменения самой игры. Он не столько говорит: «Вот каким должен быть новый порядок», сколько сообщает: «Этот порядок больше не работает, и я не собираюсь делать вид, будто работает». Трамп ближе к классической фигуре трикстера: одновременно внутри системы и против нее, одновременно элита и антиэлита, одновременно разрушитель норм и претендент на власть над институтами, которые эти нормы охраняют.
Трикстер у абсолютной власти
В наиболее радикальной форме этот феномен проявляется в фигуре Владимира Путина. В начале политической карьеры Путин воспринимался значительной частью общества как фигура восстановления порядка после хаоса 90-х годов — государственник, легалист и защитник институтов. «Русский Пиночет» — мечта российских системных либералов, вступивший на президентский пост в роли охранника завоеваний рыночных реформ. «Легалист», неизменно следящий за соблюдением буквы и духа закона. Вот только дальнейшая эволюция путинского режима привела к прямо противоположному результату.
Так охранитель системы превратился в ее разрушителя. Апелляция к законности сменилась практикой постоянного изменения самих правил. Конституционный порядок оказался способен преобразовываться так, чтобы обеспечить воспроизводство власти, апофеозом чего стали т.н. «поправки к Конституции» 15.01.2020, легализованные т.н. «референдумом» по их принятию, 25.06.–01.07.2020. Контрреволюционная путинская риторика закончилась фактическим разрушением той политической системы, которую изначально предполагалось охранять, в момент, когда Путин объявлялся ельцинским «преемником». Фактически, путинский режим — это режим самопереворотов, будто бы перед нашим взором предстала бы целая вереница диктаторов, а не один и тот же авторитарный лидер.
Трикстер здесь достигает почти что идеальной формы. Он не уничтожает старый порядок одним ударом. Он продолжает говорить его же языком, одновременно меняя значение слов. «Законность» остается законностью, вот только «закон», как выясняется, можно изменить. «Конституция» остается конституцией, но конституционный порядок перестраивается под действующую власть. В какой-то момент становится невозможно определить, где заканчивается старый порядок и начинается новый. Именно это и есть пространство трикстера.
Россия как страна-трикстер
Но, возможно, интереснее перестать рассматривать трикстера исключительно как человеческую фигуру, ведь Россия сама может быть описана как своеобразная страна-трикстер.
Ее история полна парадоксов и антиномий: огромная территория и постоянное ощущение нехватки пространства (эффект «тесной пустоты»); колоссальные природные ресурсы и хроническая бедность инфраструктуры; претензия на глобальный масштаб и концентрация населения лишь в нескольких мегаполисах; стремление к универсальной миссии и одновременно почти болезненная сосредоточенность на своей уникальности («особый путь»).
Российская имперская география особенно хорошо выражает это противоречие. Санкт-Петербург — столица государства, стремившегося превратиться в европейскую империю, — оказался построен практически на самом краю того пространства, которое эта империя завоевала. Государство, обладающее огромной территорией, вынесло свой политический и культурный центр к пределам внешней границы. Это почти идеальная метафора трикстера: самое ценное оказывается помещено туда, где ему, казалось бы, меньше всего места.
Можно представить Россию как человека, живущего в огромной многоуровневой квартире, но хранящего все самые ценные вещи на чердаке — и в какой-то момент, к изумлению остальных жильцов дома, решившего, что ему необходимо получить еще и жилплощадь соседа.
После разрушения
Трикстер появляется там, где старые категории уже перестают работать. Он может быть одновременно как революционером, так и реакционером, защитником порядка и его разрушителем, националистом и человеком космополитической биографии, членом элитного клуба и контрэлитным бунтовщиком, охранителем системы и инициатором ее демонтажа. Поэтому трикстер столь характерен именно для эпохи кризиса.
Когда общество уверено в собственных правилах, противоречие воспринимается как ошибка. Когда правила начинают разрушаться, противоречие превращается в ресурс. Трикстер не нуждается в соблюдении последовательности в своих действиях, потому что последовательность принадлежит старому миру.
Но особенно важно другое: трикстер нуждается в зрителе. Его власть существует в пространстве между политиком и аудиторией. Авторитарный политик классического плана стремится к тому, чтобы граждане воспринимали его всерьез. Трикстеру иногда выгоднее обратное: он может позволить себе выглядеть несерьезным, скандальным, нелепым, даже абсурдным. Рассказывать удивительные истории с аналогиями из мира животных, выглядящие как пересказ сюжетов сгенерированных ИИ нейрослопов, вроде недавних путинских баек о косатках, «лузгающих белых медведей как семечки».
Смех здесь точно также выступает не противоположностью власти, а одним из ее инструментов. Пока противник возмущен, а сторонник смеется, трикстер уже выиграл часть конфликта. Отсюда происходит и особая политическая неуязвимость. Трикстер вполне может одновременно утверждать нечто и отрицать собственное утверждение; представить провокацию как шутку; превратить разоблачение в доказательство того, что его пытаются заставить замолчать. Его задача не обязательно убедить всех и каждого в своей правоте. Иногда достаточно сделать так, чтобы о нем просто невозможно было не говорить.
Трикстер и популизм
Именно здесь феномен трикстера в политике оказывается связан с политическим феноменом такого явления, как популизм. Следует признать, что современный популизм оказался почти идеальной политической средой для трикстера.
Конечно, будет большой ошибкой в полной мере отождествлять два эти явления. Популист строит политическую идентичность вокруг противопоставления «народа» vs «элиты». Трикстеру же сама эта граница интересна прежде всего как объект нарушения. Он может быть одновременно представителем элиты и ее противником, человеком системы и ее разрушителем, миллиардером и «простым человеком».
Если популист говорит: «Я — один из вас», то трикстер способен сказать нечто более парадоксальное: «Я не такой, как вы, — именно поэтому я могу сделать для вас то, чего не можете сделать для себя вы сами». Популизм разрушает вертикальную границу «элита» / «народ», а трикстер в свою очередь разрушает горизонтальные границы между несовместимыми идентичностями.
Популизм предоставляет трикстеру готовую политическую сцену: недоверие к институтам, раздражение по отношению к профессиональным политикам и ощущение, что традиционные механизмы представительства перестали работать. Трикстер делает следующий шаг — превращает это недовольство в разрешение нарушать правила.
Если обычный политик должен доказывать свою компетентность, умеренность и способность соблюдать институциональные нормы, трикстер представляет отказ от этих качеств как свидетельство политической подлинности. Его грубость становится «новой искренностью», непредсказуемость — «независимостью», противоречивость — «свободой от догм», а политическая некорректность — доказательством того, что он уж точно не принадлежит к столь ненавистному всеми политическому классу.
Здесь обнаруживается значительная разница между популистом и трикстером. Популисту необходимо убеждать аудиторию в существовании подлинного народа, интересы которого он берется представлять. Трикстеру достаточно заставить аудиторию усомниться в существующих способах определения того, кто вообще имеет право представлять народ. Поэтому трикстерский популизм особенно эффективен в ситуации кризиса представительства.
Трикстер и цифровая политика
Особенно хорошо эта логика работает в современной медиасреде. Популизм нуждается в эмоционально понятном конфликте, а трикстер — в постоянном движении: новом скандале, новой провокации, новом нарушении ожиданий.
Социальные сети предоставляют для этого почти идеальную инфраструктуру. Они позволяют политикам напрямую обращаться к своей аудитории, минуя традиционных медиапосредников, персонализировать коммуникацию и формировать вокруг лидера ощущение непосредственного сообщества.
Масштабное эмпирическое исследование Николь Эрнст и соавторов, основанное на анализе 2067 политических высказываний представителей 31 политической партии в ведущих демократиях мира (Германия, Франция, Великобритания и США), показывает, что политики в целом куда чаще используют популистские сообщения и стилистические элементы в Facebook и X (экс-Twitter), чем в телевизионных политических программах. Авторы статьи связывают это положение с особенностями социальных сетей, описывая политическое поведение в них с помощью таких фраз, как “direct access to the public without journalistic interventions” — «прямой доступ к публике без журналистского посредничества», “personalization” — «персонализация», “close connection to the people” — «близкая связь с людьми».
Представляется особенно важным и то, что среди стилистических характеристик, связанных с популистской коммуникацией, данные исследователи выделяют кризисную риторику, эмоциональность, категоричность, разговорный лексикон и скандальность. Именно эти дискурсивные характеристики позволяют увидеть связь между феноменом популизма и политическим трикстерством: то, что в традиционной политической коммуникации выступает нарушением нормы — грубость, преувеличение, провокация, демонстративная эмоциональность или превращение политического конфликта в персональный спектакль — в цифровой медиасреде может становиться источником дополнительного внимания и политической мобилизации.
Это особенно важно для трикстера. В традиционной политике провокация должна пройти через редактора, журналиста или ведущего. В цифровой среде политик может сам создать событие под себя, сам определить его форму и обратиться к аудитории напрямую. Скандал перестает быть побочным продуктом политики и становится отныне ее инструментом. Трикстеру не обязательно убеждать всех в своей правоте, отныне ему необходимо просто заставить всех реагировать на себя.
Именно поэтому современная медиасреда не просто предоставляет трикстеру новый канал коммуникации. Она создает структурные преимущества для политического стиля, прямо основанного на непосредственности, персонализации, эмоциональности и преодолении посреднических фильтров в виде традиционных медиа.
«…а значит, теперь нам можно всё»
В конечном счете вопрос заключается уже не в том, является ли конкретный политик популистом или трикстером. Гораздо интереснее определить, в какой момент популистская политика сама начинает нуждаться в трикстерстве.
Возможно, именно тогда, когда одного противопоставления «народ» vs «элита» становится недостаточно. Когда общество уже не просто хочет другого содержания политики, а хочет другого отношения к самой политической реальности — уже менее серьезного, куда менее почтительного, более агрессивного и непредсказуемого. Тогда политик-трикстер оказывается не просто какой-то случайной фигурой внутри популизма, но его логическим продолжением.
Поэтому во главе современной популистской волны оказываются такие политические деятели, как упомянутые уже выше Алис Вайдель и Дональд Трамп, казалось бы, меньше всего имеющие схожесть со среднестатистическим «народным» немцем или американцем.
Популист обещает вернуть народу голос. Трикстер — вернуть ему право смеяться. Смеяться над теми, кто прежде определял правила игры.
И если популист говорит, обращаясь к своим избирателям: «Мы и есть народ», то трикстер добавляет: «…а значит, теперь нам можно все».
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
Обработка заняла 38s
Трикстер как универсальный ключ: сильная метафора, слабая теория
Статья Станислава Рудковского «Старый мир — всё. Фрау Вайдель, мистер Трамп и другие официальные трикстеры» построена вокруг одной продуктивной интуиции: современная политика всё чаще вознаграждает фигуры, которые не просто нарушают нормы, но превращают собственную противоречивость, непоследовательность и демонстративное несоответствие прежним представлениям о политической респектабельности в источник политической силы. Для описания этого феномена автор обращается к архетипу трикстера.
Замысел не выглядит ни произвольным, ни дилетантским сам по себе. Применение фигуры трикстера к современной политике имеет исследовательскую традицию; Дональд Трамп, в частности, уже прямо рассматривался исследователями именно через этот архетип — как политический актор, чья способность одновременно воплощать противоречащие друг другу позиции становится частью его привлекательности.
Проблема статьи начинается не с выбранной метафоры, а с того, что автор постепенно превращает её из инструмента анализа в универсальный объяснительный принцип.
Понятие, которое начинает объяснять слишком многое
Рудковский предлагает довольно ясную исходную характеристику трикстера: это фигура, которая «не обязана соответствовать самой себе», способна нарушать границы и благодаря противоречию приобретает силу. Пока речь идёт о Трампе, конструкция работает сравнительно хорошо. Элитарный миллиардер, создающий антиэлитарную политическую идентичность; нарушитель традиционных политических норм, представляющий это нарушение доказательством своей подлинности, — здесь архетип действительно позволяет увидеть нечто большее, чем простое «Трамп лицемерен».
Но затем содержание понятия начинает расползаться.
У Алис Вайдель трикстерство означает несоответствие между биографией и политической средой. У Трампа — одновременно элитарность и антиэлитарность. У Путина — разрушение институционального порядка посредством формально существующих институтов. У России как государства — исторические и географические противоречия. У популизма — нарушение границы между элитой и народом. В цифровой политике — склонность к скандалу, эмоциональности и провокации.
В результате возникает главный теоретический вопрос, на который статья не отвечает: что должно отсутствовать, чтобы политик или государство не являлись трикстером?
Если противоречивая биография делает трикстером Вайдель, институциональное разрушение — Путина, антиэлитарная риторика миллиардера — Трампа, а географические парадоксы — Россию, категория становится почти неограниченной. Она уже не различает явления, а собирает их под эффектным названием.
Для серьёзного политического анализа этого недостаточно. Понятие ценно не тогда, когда к нему можно подобрать множество примеров, а когда оно позволяет отличить один тип политического поведения от другого.
Вайдель: реальное противоречие, но ещё не доказанное трикстерство
Раздел об Алис Вайдель построен на наиболее очевидном биографическом парадоксе: лидер крайне правой антииммиграционной партии — открытая лесбиянка, живущая с партнёршей шри-ланкийского происхождения в Швейцарии. Само противоречие не выдумано: личная жизнь Вайдель действительно находится в заметном напряжении с семейной и социальной политикой AfD.
Но дальше автор перескакивает через необходимое доказательное звено.
Чтобы показать Вайдель именно как политического трикстера, недостаточно установить противоречие между биографией и идеологической средой. Нужно показать, что это противоречие функционально для её политической идентичности, что она превращает его в ресурс, что аудитория воспринимает его как подтверждение её особого статуса или политической подлинности.
Этого в статье нет.
Иными словами, Рудковский хорошо замечает парадокс, но слишком быстро объявляет найденный парадокс проявлением своей теории.
Трамп: сильнейший раздел — и наименее оригинальный
На Трампе концепция работает лучше всего. Именно здесь авторская формула о политике, который одновременно находится «внутри системы и против неё», получает содержательное наполнение.
Более того, здесь статья совпадает с уже существующей исследовательской литературой: противоречивость Трампа действительно анализировалась не как случайный дефект его политического образа, а как один из механизмов его эффективности.
Но отсюда возникает другая проблема: это сильнейший фрагмент статьи именно потому, что автор попадает в уже хорошо разработанную аналитическую рамку.
При этом формулировка о Трампе как человеке, «атакующем политическую элиту, будучи одним из самых известных её представителей», требует осторожности. До прихода в президентскую политику Трамп безусловно принадлежал к экономической, медийной и светской элите, но это не то же самое, что принадлежность к профессиональному политическому истеблишменту. Автор соединяет разные виды элитарности, поскольку при таком соединении парадокс становится эффектнее.
Это характерная особенность всей статьи: риторическая симметрия иногда оказывается важнее аналитической точности.
Путин: метафора начинает подменять объяснение
Раздел о Путине существенно слабее.
Рудковский описывает реальный политический механизм: режим сохраняет язык законности и институциональности, одновременно меняя содержание институтов и правила воспроизводства власти. Однако здесь возникает простой вопрос: что именно добавляет к нашему пониманию слово «трикстер»?
Авторитарный легализм, персонализация режима, институциональная эрозия, конституционная манипуляция, самопереворот — существуют значительно более точные политологические категории для описания подобных процессов.
Можно использовать трикстера как метафору. Но тогда необходимо показать, какой дополнительный механизм обнаруживается благодаря этой метафоре.
Статья этого не делает. Путин становится трикстером прежде всего потому, что к нему тоже удаётся применить формулу «охранитель, ставший разрушителем».
Красиво — но политологически недостаточно.
«Россия как страна-трикстер»: место, где концепция ломается
Именно здесь авторский метод перестаёт быть аналитическим.
Огромная территория и плохая инфраструктура, глобальные амбиции и концентрация населения, европейское расположение Петербурга, идея «особого пути» — всё это действительно можно описывать как русские исторические и пространственные противоречия.
Но почему наличие противоречий превращает государство в трикстера, статья не объясняет.
Метафора огромной квартиры, где ценности хранят на чердаке, а затем начинают претендовать на комнату соседа, литературно понятна. Но она ничего не доказывает.
Происходит категориальный скачок: сначала трикстером был политический актор с определённым типом поведения, затем — политический режим, затем — целая страна с территорией, инфраструктурой и историей.
Так теория становится метафорой практически без берегов.
Популизм: хорошее различение, затем внутренняя путаница
Раздел о различии между популистом и трикстером содержит одну из лучших идей статьи.
Автор пытается не отождествлять два понятия: популист строит конфликт вокруг народа и элиты, тогда как трикстер, по Рудковскому, способен нарушать сами границы идентичностей. Это потенциально продуктивное различение.
Однако затем появляется утверждение:
> «Популизм разрушает вертикальную границу “элита” / “народ”».
Это плохо согласуется даже с предыдущим абзацем автора. Классическая популистская логика не уничтожает различие народа и элиты — она, напротив, делает его центральным и морально нагруженным.
Вероятно, автор хотел сказать, что популизм оспаривает иерархию между элитой и народом. Но написал о разрушении самой границы.
И это не стилистическая мелочь: именно на различении границ построена его теория.
Эмпирический фундамент: серьёзный источник, использованный слишком свободно
В конце статьи появляется работа Николь Эрнст и соавторов о популистской коммуникации. Это реальное рецензируемое исследование: 2067 высказываний представителей 31 партии. Авторы действительно обнаружили, что популистские сообщения и соответствующие стилистические элементы чаще использовались в Facebook и Twitter, чем в политических ток-шоу.
Но обращение Рудковского с источником показывает разницу между исследовательским и публицистическим использованием данных.
Исследование охватывало шесть стран — Швейцарию, Германию, Францию, Италию, Великобританию и США, тогда как в статье перечислены только четыре. Данные собирались три месяца в 2015 году, исследование опубликовано в 2019-м. Это существенно для статьи, опубликованной в 2026 году и рассуждающей о современной цифровой политике. Кроме того, сами исследователи отмечают важное исключение: в США различие между социальными сетями и ток-шоу не было статистически значимым.
Ещё важнее другое: исследование Эрнст посвящено популистской коммуникации, а не политическому трикстерству.
Следовательно, вывод о том, что социальные сети создают преимущества именно для трикстера, — собственная гипотеза Рудковского. Она вполне допустима, но статья подводит научный источник к своему тезису настолько близко, что читатель может принять последнее звено рассуждения за результат самого исследования.
Так делать в серьёзной аналитике нежелательно.
Фактическая аккуратность
Есть и более простая проблема.
В начале статьи говорится, что AfD получила 43,8% в Саксонии-Анхальт — «почти вдвое больше», чем CDU. Результат CDU составил 17,2%.
43,8 / 17,2 ≈ 2,55.
Это не «почти вдвое», а более чем в два с половиной раза.
Ошибка небольшая с точки зрения общего сюжета статьи, но показательна: текст претендует на аналитическую точность и одновременно начинает с арифметически неверного сравнения.
Стиль: интеллектуальная перегруженность вместо плотности
Рудковский умеет формулировать. В тексте есть действительно хорошие фразы и ясные композиционные переходы. Проблема в другом: автор слишком часто формулирует одну и ту же мысль повторно, каждый раз повышая её риторический регистр.
Основной тезис о трикстере воспроизводится десятками вариантов:
он внутри системы и против неё;
он принадлежит элите и восстаёт против элиты;
он охраняет порядок и разрушает его;
он нарушает правила и получает от нарушения силу;
его противоречие не слабость, а ресурс.
После третьего-четвёртого повторения концепция уже ясна. После десятого возникает ощущение, что текст не развивается, а вращается вокруг собственной формулы.
Отсюда чрезмерный объём статьи.
Она могла бы потерять треть, а вероятно и половину текста, почти ничего не потеряв содержательно.
Особенно мешает любовь автора к абстрактным существительным и псевдоакадемическим связкам: «феномен такого явления», «дискурсивные характеристики», «структурные преимущества», «пространство трикстера», «ситуация кризиса представительства».
Сами термины допустимы. Но научный стиль оправдывает тяжёлый понятийный аппарат строгими определениями, методологией и доказательством. Здесь аппарат в значительной степени выполняет риторическую функцию серьёзности.
Перед нами не академическая статья. Но язык постоянно хочет звучать так, будто это академическая статья.
Афористичность как авторская привычка
Рудковский явно любит формулы, предназначенные для запоминания:
> «его противоречие… и есть сама конструкция»;
> «последовательность принадлежит старому миру»;
> «Популист обещает вернуть народу голос. Трикстер — вернуть ему право смеяться».
Такие концовки хорошо работают изредка. Когда почти каждый раздел стремится завершиться максимой, возникает ощущение, что текст всё время пытается произвести цитату.
Это делает голос автора заметным — возможно, даже слишком заметным.
Иногда кажется, что предмет нужен не столько для исследования, сколько для очередной эффектной формулы о предмете.
Главная содержательная слабость
Статье не хватает контрпроверки собственной гипотезы.
Автор ищет примеры политического трикстерства и всюду их обнаруживает. Но ни разу не ставит очевидные вопросы:
Почему Вайдель — трикстер, а не просто идеологически противоречивый политик?
Почему Путин — трикстер, а не обычный персоналистский автократ, использующий институты инструментально?
Как отличить популиста-трикстера от популиста, который им не является?
Есть ли современный успешный политик, которого автор не смог бы описать этой категорией?
Какие наблюдаемые факты опровергли бы его теорию?
Именно отсутствие этих вопросов превращает хорошую метафору в самоподтверждающуюся систему.
Итог
Перед нами не пустой текст и не случайная публицистика. У автора есть хорошая исходная интуиция, широкая политическая насмотренность, способность находить выразительные параллели и желание соединить политическую теорию, культурный архетип и медиакоммуникацию.
Но статья значительно превосходит прочностью формы прочность собственного аргумента.
Её главная концептуальная проблема — чрезмерное расширение понятия «трикстер». Главная методологическая — отсутствие условий, при которых гипотеза могла бы оказаться неверной. Главная работа с источниками — слишком свободный переход от исследований популизма к собственным тезисам о трикстерстве. Главная стилистическая — многословное повторение уже сформулированной мысли и постоянное повышение риторического регистра.
По жанру я бы определил текст так: интеллектуальная политическая публицистика, стилизованная под политологическое эссе.
Как журнальное эссе она содержит материал для хорошей статьи. Как аналитическая работа — требует серьёзного концептуального ужесточения. Как текст — требует очень жёсткого сокращения.
Наиболее сильная версия этой статьи была бы примерно вдвое короче, ограничилась бы Трампом, Вайдель и цифровой средой, дала бы ясное определение политического трикстера, рассмотрела бы хотя бы один контрпример и отказалась бы от «России как страны-трикстера». Тогда метафора перестала бы быть украшением и могла бы стать настоящим аналитическим инструментом.
“Обработка заняла 38s” Правильно ли я понимаю, что Аркадий это имя ЧатаГПТ, к услугам которого прибег пользователь, оставивший комментарий? Я бы попросил, чтобы Аркадий в следующий раз излагал свои мысли короче. Говоря словами самого Аркадия, как комментарий этот комментарий требует очень жёсткого сокращения.