Оккупация и деконструкция. Как работает российский колониализм

Почему война России против Украины колониальная? Является ли российский колониализм уникальным явлением в своей сути? Какие теории описывают его ключевые особенности? И был ли он в действительности более просвещённым и милосердным, чем западные аналоги? Ответы на эти вопросы даёт в своей новой книге “Деколонизация России: к смыслу и истокам российского колониализма” антрополог Василина Орлова. «Всходы» публикуют первую главу работы с незначительными изменениями и сокращениями, разбив основной текст на части своими подзаголовками.

Деколонизация России ещё недавно казалась маргинальной темой академических дискуссий и политических проектов отдельных национальных движений. Однако после полномасштабного вторжения России в Украину в 2022 году деколонизация превратилась в предмет международного обсуждения. Всё больше исследователей, журналистов и политиков стали задаваться вопросом, является ли современная Российская Федерация «последней европейской колониальной империей», и возможно ли существование России вне имперской логики. Настоящая книга представляет собой попытку ответить на этот вопрос.

Основной катализатор этого разговора — российско-украинская война. В 2014 году Россия оккупировала Крым и части Донецкой и Луганской областей «гибридным» методом, отрицая своё участие в конфликте. В 2022 году президент Владимир Путин объявил по российскому телевидению об официальном начале военных действий против Украины — кампании, которую пресса впоследствии назовёт «полномасштабным вторжением», в то время как российский государственный аппарат обозначил её как «специальную военную операцию». Вне зависимости от используемой терминологии эта война — колониальная война России против Украины: попытка силой вернуть под контроль Москвы территорию бывшей советской республики, много лет назад отколовшейся от империи.

Перевоспитание и замещение — как РФ осваивает “новые регионы”

Россия претендует не только на украинскую территорию, но и на право определять, кто такие украинцы. Именно определение идентичности другого отличает колониальную войну от обычного территориального конфликта.

В аспекте завоевания земель Россия объявила российскими территориями Крым и четыре области Украины — Донецкую, Луганскую, Херсонскую и Запорожскую — провела незаконные референдумы и внесла соответствующие изменения в российскую Конституцию. Таким образом, одна из целей российской войны — завоевание украинских земель.

В аспекте реконструкции идентичности колонизированного народа оккупационные российские власти не преподают украинский язык на оккупированных украинских территориях. Зафиксированы многочисленные случаи изъятия и сожжения украинских книг, разрушения и разграбления украинских музеев и мест, священных для религий, характерных для Украины, а также похищений и пыток за украинский язык и проукраинскую позицию. Отказ в праве на образование на родном языке, уничтожение книг, разрушение мест памяти и веры и карательные меры против использования языка — это атаки на украинскую идентичность.

Одновременно в российской прессе развёрнута агрессивная кампания по отрицанию украинской идентичности. Нередки утверждения о том, что россияне (или русские) и украинцы — один народ. Предпринимаются попытки санации украинской идентичности методом разделения на украинцев, приемлемых для российской государственности, и украинцев, подлежащих перевоспитанию или даже физическому уничтожению. Подобная риторика, по мнению ряда исследователей, содержит признаки подстрекательства к геноциду и является подтверждением того, что значительная часть смыслового наполнения российской войны — реконструкция украинской идентичности.

Таким образом, обе составляющие колониальной войны — завоевание земель и реконструкция идентичности колонизированного народа — присутствуют в российской войне против Украины, что делает эту войну колониальной. Российское государство последовательно отказывает Украине в статусе самостоятельного политического субъекта. Украина изображается как территория, население которой может быть «освобождено», «возвращено», «перевоспитано» или «денацифицировано», но почти никогда — как общество, обладающее собственным правом определять своё будущее.

Российские власти поощряют переселение граждан России на оккупированные территории и создают для этого устойчивую инфраструктуру. С 2023 года любой гражданин России, независимо от места проживания, может получить льготную ипотеку под 2% годовых на покупку жилья в новостройках Донецкой, Луганской, Херсонской и Запорожской областей, при этом значительная часть земли и жилья, выделяемого переселенцам и военным, изъята у украинских владельцев. 

Российское государство параллельно назначает на оккупированные территории российских чиновников, учителей, сотрудников полиции и судей, выстраивая постоянную, а не временную административную инфраструктуру, и открыто заявляет долгосрочные демографические цели. Например, население Мариупольского и Кальмиусского районов планируется увеличить более чем вдвое к 2035 году преимущественно за счёт переселенцев. Именно эта совокупность механизмов — долгосрочное финансирование покупки жилья, передача постоянной собственности, устойчивая административная инфраструктура и заявленные на десятилетие вперёд демографические планы — и позволяет многим исследователям рассматривать российскую политику как форму поселенческого колониализма (settler colonialism).

При поселенческом колониализме из страны-колонизатора в колонизируемую страну прибывают не только военные силы, но и представители разнообразных профессиональных сообществ, от преподавателей и медиков до предпринимателей и покупателей недвижимости. Переселенцы-колонисты рассчитывают закрепиться на новом месте на постоянной основе. Такие переселенцы, в отличие от участников иных форм колониализма, как правило воспринимают место переселения не как временное пребывание, а как новый дом. Совокупность структурных механизмов, поощряющих такое закрепление, и позволяет говорить о российской войне против Украины как о колониальной войне и одновременно примере колониализма переселенцев.

Формула российского колониализма: главные ингредиенты

Основная гипотеза этой книги состоит в том, что российский колониализм не представляет собой особого, уникального или принципиально отличного вида колониализма. Его своеобразие заключается прежде всего в исторических обстоятельствах, языке самоописания, современных формах легитимации, тогда как его фундаментальная логика совпадает с логикой большинства известных колониальных империй.

В современной историографии и постколониальных исследованиях одной из центральных тем остаётся вопрос о том, обладает ли российский колониализм специфическими особенностями или представляет собой один из вариантов более общего колониального феномена. Что отличает российский колониализм от британского, американского, испанского, португальского, немецкого, австрийского, китайского и монгольского? Целый ряд теорий был разработан для определения отличий российского колониализма от других колониализмов.

В отличие от британского или французского колониализма, российский колониализм долгое время оставался недостаточно описанным в качестве такового и относительно редко признавался колониализмом. Российская историография традиционно предпочитала язык освоения, собирания земель, расширения государства, добровольного присоединения и модернизации окраин. Поэтому определенная энергия в публичных дебатах до сих пор была посвящена не вопросу, каким образом российский колониализм отличается от других, а вопросу, можно ли вообще употреблять этот термин применительно к России.

Одно из затруднений признания существования российского колониализма связано с тем, что традиционные формы колониализма включали покорение колоний, отделённых от метрополии водными преградами — морями и океанами. История европейских морских империй настолько повлияла на само понятие колониализма, что колониальное завоевание стало почти автоматически ассоциироваться с океаном. Отсюда возникло представление, будто непрерывное сухопутное расширение государства относится к иной исторической категории.

Традиционный образ колонизатора — моряк, пират, торговец, военный, путешественник или исследователь, который отправляется за моря на эскадре парусных кораблей с целью обнаружить неизведанные берега и принести их в дар королю как жемчужину его короны. Расселение по безграничным просторам Евразии, которое расстилалось перед русскими колонизаторами, было мало похоже на традиционный образ колониализма. Русский переселенец, первопроходец, ссыльный или каторжанин иногда напоминал традиционный образ колонизатора, а иногда нет.

Смысловое наполнение колониализма в разное время могло быть разным, но в качестве идеологического и философского обоснования, как правило, выступают идеи, считающиеся благородными в контексте конкретной цивилизации и культуры. Любая империя описывает собственную экспансию языком нравственного оправдания. Одни говорят о распространении цивилизации, другие — о спасении истинной веры, третьи — о прогрессе, демократии, социализме, антифашизме или защите соотечественников. Меняется язык. Почти не меняется структура оправдания.

Благородными идеями, достойными жертв, может быть, метафорически, как в средневековой легенде, — поиск священной чаши Грааля, а исторически — освобождение гроба Господня, принесение в колонизированную землю знания, грамотности, культуры, музыки и литературы, или, как в случае российского колониализма, освобождение воображаемых соплеменников или порабощённых и угнетённых.

Ниже рассматриваются основные теории, объясняющие отличие российского колониализма от других колониализмов. Гипотеза книги состоит в том, что многие особенности российского колониализма оказываются вариациями более общих колониальных механизмов, а не свидетельством принципиальной уникальности российского колониализма — за вычетом частностей, связанных с языком, культурными отсылками, конкретными географическими, историческими и социальными обстоятельствами.

В предельном, абстрактном виде российский колониализм разделяет с другими колониализмами их общую природу: колониализм (а) иерархичен — будь то расовая, этническая или социально-экономическая иерархия, в которой существуют колонизатор и колонизированный; (б) жесток и безжалостен по отношению к колонизируемой идентичности, которую он покоряет, ломает, подчиняет, обезволивает, санирует, и (в) обыден, или банален, то есть не является сущностно отличным от других колониализмов.

Термин «банальность» используется здесь в расширенном смысле по аналогии с формулой Ханны Арендт «банальность зла» — но не для описания психологии конкретного исполнителя, как у Арендт, а как характеристика институционализированного, рутинного характера колониального насилия в целом.

В противоречие с романтизированным и героизированным видением российского колониализма можно постулировать, что российский колониализм не является особенно просвещённым по сравнению с другими колониализмами и не является особенно бережным к колонизированным культурам, ценностям, языкам и социальным нормам и установкам, а иногда использует обещание национального самоуправления и сохранения языка и культуры в качестве инструмента колонизации, как это было в 1920–1930-х годах в СССР.

Терри Мартин в своей работе «Империя позитивных действий: нации и национализм в Советском Союзе» показывает, что советская политика «коренизации» — продвижение национальных языков, кадров и культурных институтов в 1920-е годы — сочетала искреннее поощрение национальной формы с жёстким контролем над её политическим содержанием: национальное самовыражение поощрялось до тех пор, пока не приобретало политической субъектности, после чего решительно подавлялось, особенно начиная с 1930-х годов. Отдельного внимания заслуживает то, что этот же исторический материал используется сегодня в противоположных целях: тезис о советском происхождении административных границ Украины инструментализируется в путинской риторике для отрицания украинской государственности, тогда как сам Мартин подчёркивает, что идея отдельной украинской нации формировалась среди интеллектуалов задолго до большевиков, начиная с середины XIX века.

Практически каждая империя описывала собственную экспансию как менее жестокую, более цивилизованную и более гуманную по сравнению с соперниками. Российская имперская традиция не является исключением. Представление о российском колониализме как об особенно терпимом, культурном или многонациональном следует рассматривать как часть имперского самоописания, а не как установленный исторический факт. Часто экуменические, многоконфессиональные и мультиэтнические идеологии являются колониальными — созданными и использованными правящими элитами в качестве оправдания для российского колониализма.

Иногда для колонизированных народов обустраиваются определённые пространства, в контексте этнографических музеев и ансамблей национальных песен и плясок. В таких пространствах народам разрешено преследовать цели самовыражения и творчества. Часто такие ансамбли и музеи становятся витринами колониализма, которые должны проиллюстрировать толерантность и восприимчивость колонизаторов к другим культурам. Однако всякая мысль, ставящая под сомнение главенство колонизатора, жестоко подавляется.

Государство разрешает различие, пока различие не становится политическим. Этнографические выставки пристально курируются. Историографическая литература предлагает серию эвфемизмов, рассказывающих о колонизационных походах, завоеваниях, подавлении национально-освободительных восстаний и карательных операций как о добровольном присоединении, подхождении под руку царя и объединении. Парадокс российского колониализма состоит в том, что, бесконечно утверждая собственную уникальность, он оказывается поразительно похож на большинство других колониальных проектов мировой истории.

Ниже мы рассмотрим основные теории отличия российского колониализма от других колониализмов. Одну из них мы уже описали как представляющую российский колониализм в качестве особенно культурного, несущего знания и цивилизацию колонизированным народам. Однако, если мы посмотрим на другие колониализмы, окажется, что в качестве образовательной, окультуривающей силы, цивилизующей невежественных дикарей, видели себя и они. Большинство современных нам авторов сходятся в том, что Россия была полноценной колониальной империей, но спорят о том, чем конкретно она отличалась от британской, испанской, османской, цинской, монгольской и других империй. Рассмотрим десять теорий российского колониализма, не взаимоисключающих, а взаимно дополняющих друг друга.

Десять теорий о российском колониализме

Первая теория — теория континентального, или смежного, колониализма (continental/contiguous colonialism), также описываемая как теория «империи без океана», — самая распространённая теория. Она состоит в идее, что Россия расширялась по суше, а не через океан. У британской, французской, испанской, португальской империй колонии были отделены морем, и сохранялось ясное различие между метрополией и колонией. В случае России, однако, экспансия происходила непрерывно, граница двигалась постоянно, и невозможно было провести чёткую линию между Россией и колониями. Поэтому Сибирь, Кавказ, Поволжье, Средняя Азия постепенно объявлялись «естественными частями России».

В этой перспективе Россия структурно сближается с другими сухопутными империями — монгольской, османской, цинской и австро-венгерской, — и в фокусе оказывается не эксплуатация заморских владений, а логика непрерывного территориального расширения как таковая. Главные авторы теории — Александр Эткинд, Андреас Каппелер и Доминик Ливен.

Вторая теория — теория внутреннего колониализма (internal colonialism), также особенно известная благодаря Александру Эткинду, состоит в том, что Россия колонизировала не только окраины, но и собственное русское население. В рамках этой теории крепостное право рассматривается как форма колониального управления, а русское крестьянство — как объект почти такого же административного контроля, как и нерусские народы. Таким образом, Россия одновременно колонизировала Сибирь, Кавказ и собственных крестьян. Сторонники теории внутреннего колониализма считают, что российская колониальная модель уникальна среди крупных империй.

Третья теория, поселенческий колониализм (settler colonialism), которой мы уже коснулись, стала влиятельной в последнее десятилетие. Согласно этой теории, российская колонизация Сибири, Северного Кавказа, Крыма и частей Украины имеет многие черты классического поселенческого колониализма: массовое переселение русских, вытеснение местного населения и последующее изменение демографии, экспроприация земель и культурная ассимиляция. По этим критериям Россию сравнивают с США, Канадой, Австралией и Новой Зеландией. Главные имена в этом направлении — Лоренцо Верачини (общая теория settler colonialism) и Кейт Браун (отдельные регионы Восточной Европы).

Исторический прецедент этой модели подробно рассмотрен Уиллардом Сандерлендом на материале колонизации южнорусских степей в XVIII–XIX веках: массовое переселение славянских крестьян, вытеснение кочевых народов — калмыков, ногайцев и других, — и превращение «дикого поля» в неотъемлемую часть национальной территории демонстрируют ту же структурную логику, которая полтора века спустя проявляется в колонизации Крыма и оккупированных территорий Украины.

Четвёртая модель — модель колониализма через ассимиляцию. Некоторые исследователи считают главным отличием Российской империи не экономическую эксплуатацию, а русификацию. Основными инструментами колонизации становятся язык и его насаждение, школа, в разное время религия — а именно, православие, — а также административная интеграция и переписывание истории. Если британцы часто сохраняли местные элиты при косвенном управлении, то Россия гораздо чаще стремилась включить территории в единое государственное пространство.

Пятая модель рассматривает Россию как империю якобы без расовой идеологии. Включение в элиты российского государства татар, грузин, армян, немцев, финнов и представителей других народов якобы означало особый характер российского колониализма. Однако современные исследования сильно скорректировали этот взгляд. На смену этой теории приходит понимание, что вместо биологического расизма действовали цивилизационные, религиозные и культурные иерархии, а представление о «дикости» и «отсталости» колонизированных народов сохранялось. Другими словами, задекларированное равноправие и отсутствие формализованной расовой или кастовой доктрины не означает отсутствия колониальной иерархии.

Шестая теория российского колониализма состоит в видении российского имперского проекта как империи постоянной экспансии. В то время как европейские империи в Европе могли перестать расширяться или утратить власть над своими прежними колониями, Российская империя непрерывно двигалась на восток и запад, а расширение воспринималось как естественное состояние государства.

Седьмая теория видения российского колониализма — колонизация через безопасность. Согласно этой теории, Россия почти всегда объясняла захват территорий необходимостью создания «буферной зоны». Аргументы повторяются на протяжении веков: защита границ, предотвращение нападения, защита подданных, будь то православные или русскоязычные, и борьба с «хаосом» на окраинах. Эта логика прослеживается от Кавказских войн до современной российской внешней политики, только в последние десятилетия к ней прибавились такие инструменты, как референдумы.

При этом характерно возникновение «народных республик» в качестве переходных форм от независимых государств к частям России. Примерами могут служить частично признанная Тувинская Народная Республика (1921–1944) и непризнанные Донецкая Народная Республика (2014–2022) и Луганская Народная Республика (2014–2022) — в обоих случаях статус «народной республики» оказался не самостоятельным исходом, а промежуточным этапом на пути к прямому включению территории в состав России.

Восьмая теория российского колониализма рассматривает Россию в качестве «гибридной» империи. Сегодня многие историки считают, что Россия сочетала сразу несколько моделей: она одновременно была похожа на Британскую империю (экономическая эксплуатация отдельных регионов), США (поселенческий колониализм), Османскую империю (континентальная экспансия), Монгольскую империю (непрерывное сухопутное расширение) и Цинскую империю (управление многоэтничным пространством).

Девятая теория российского колониализма — я бы назвала ее апофатическая. Апофатическая теория российского колониализма состоит в идее о том, что российского колониализма не существует, а если существует, то он особенно культурен и щадящ. Эта позиция опровергается историческими документами, рассмотренными выше.

Михаил Ходарковский в книге Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800 (2002) характеризовал Россию как колониальную империю, «последовательно отрицавшую свою колониальную природу». По его наблюдению, российские историки и государственные деятели традиционно настаивали на мирном и добровольном характере объединения России, в противоположность насильственной колонизации, практиковавшейся западными империями. Схожий тезис отстаивает Эва Томпсон в книге Imperial Knowledge: Russian Literature and Colonialism (2000): по её мнению, западные наблюдатели долгое время не распознавали в российской имперской экспансии колониальную агрессию именно потому, что российская культура на протяжении веков вырабатывала собственный дискурс самоописания — представление о присоединяемых народах как о частях добровольной и благодарной «многонациональной семьи», а не как об объектах завоевания, — и этот дискурс не совпадал с привычными западному наблюдателю образами колониализма, сложившимися на материале заморских, а не сухопутных империй.

Десятая теория — теория колонизатора-жертвы. Согласно ей, российский колониализм представляет колонизатора в роли жертвы, использует в качестве оружия понятия национальной фобии, отстаивает права и привилегии колонизаторов с помощью легальных инструментов: референдумов, тяжб в международных судах. С советской историографии распространён взгляд на сопротивление колонизированных народов российской колонизации как на проявление неблагодарности, неблагонадёжности, невежества и неспособности распознать дары цивилизации, которые приносит колонизатор: знание, язык, культуру, науку, технологии, архитектуру, театр и литературу, освоение космоса — окультуривающее и облагораживающее влияние.

Колонии как “исконно своё” — нарратив континентальных империй

Таблица обнаруживает закономерность, очевидно, выходящую за пределы простого сравнения: почти все заморские империи Нового времени — британская, испанская, португальская, французская — признавали собственный колониальный характер открыто, тогда как почти все континентальные, смежные с метрополией империи модерной эпохи — американская (на континентальной фазе), австрийская, китайская, польская, российская — этот характер отрицали.

Германия — единственный смешанный случай, и характерно, что именно в своей заморской фазе (до 1918 года) она признавала себя колониальной державой, а в континентальной, нацистской экспансии на восток — уже нет.

Монгольская империя, при всей своей континентальности, в этот ряд не вписывается: она не скрывала и не оправдывала завоевание особыми средствами — но она принадлежит домодерной эпохе, когда право сильного само по себе было достаточной легитимацией.

Такое распределение — надо полагать, не совпадение, а выявленный механизм, состоящий из двух различных компонентов.

Во-первых, водный разрыв между метрополией и колонией делает границу между «своим» и «чужим» физически неоспоримой: колония отделена морем, и эту отделённость невозможно отрицать, не отрицая элементарной географии. Непрерывная сухопутная экспансия такой неоспоримой границы не создаёт — она допускает постоянную ренарративизацию завоёванной территории как естественного продолжения государства. Однако сама по себе континентальность не порождает потребности отрицать колониальный характер экспансии — домодерные завоевательные империи, такие как монгольская, в этой потребности не нуждались, поскольку опирались на прямое право завоевателя.

Во-вторых, следовательно, есть и второй компонент: нормативная среда Нового и Новейшего времени, в которой открытое завоевание становится риторически неприемлемым и требует самооправдания — языка «собирания земель», добровольного присоединения, цивилизаторской миссии. Иными словами, континентальный характер российской экспансии сам по себе не объясняет отрицания её колониальной природы — он обеспечивает лишь правдоподобие и устойчивость такого отрицания, тогда как саму потребность в нём порождает модерная нормативная среда, в которой Россия оказалась вместе с другими континентальными империями Нового времени.

Как мы уже отметили выше, наше представление о российском колониализме состоит в том, что ни одна из рассмотренных теорий не описывает его исчерпывающим образом. Важно при этом различать два утверждения, которые легко подменяют друг друга. Первое — дескриптивный тезис об отличии: констатация того, что в силу конкретных исторических обстоятельств российский колониализм принимал специфические формы. Второе — нормативный тезис об исключительности: представление о том, что эти формы делают российский колониализм менее колониальным, менее жестоким или морально отличным от других колониальных проектов. Попытки сформулировать отличия российского колониализма от других колониализмов слишком часто незаметно соскальзывают от первого утверждения ко второму — от описания к самооправданию.

После 2022 года значительно усилился подход, рассматривающий современную Россию как продолжающуюся колониальную империю. Преемственность видна в том, что СССР не был полноценной деколонизацией Российской империи — как показывает уже рассмотренная нами политика коренизации 1920–1930-х годов, национальная форма при советской власти поощрялась при жёстком контроле над её политическим содержанием, а колониальный характер отношений между центром и периферией, согласно теории внутреннего колониализма, не был демонтирован, а лишь принял новые институциональные формы.

Не стал финальным актом деколонизации российской государственности и распад СССР — о чём свидетельствует начавшаяся в 2014 году и продолжающаяся колониальная война против Украины. Также преемственность российского колониализма через различные формы государственного устройства видна в том, что многие отношения центра и периферии сохранились, сверхцентрализация в Москве и Санкт-Петербурге не только сохранилась, но и усилилась, а современная Российская Федерация унаследовала значительную часть имперских практик. Таким образом, деколонизация России — незавершённый исторический процесс, который должен быть продолжен. Для того чтобы определить направление деколонизации, необходимо обратиться к истории и рассмотреть этапы российского колониализма.

Василина Орлова —  кандидат философских наук, доктор антропологии. В настоящее время живёт в Нью-Йорке. 28 ноября 2025 года признана иностранным агентом в Российской Федерации, а в 2026 году её телеграм-канал «Записки антрополога», по данным правозащитного центра «Вясна», был внесён в список экстремистских материалов Республики Беларусь.

“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”