«Наш север — это юг», — провозгласил он в 1940-е годы. В этой фразе выразилось стремление сделать периферию новым центром.
Термин «деколонизация России» вызывает и закономерные возражения и опасения. Возможно, точнее было бы говорить о деимпериализации России, её федерализации, децентрализации или суверенизации составляющих её территорий и народов. Все эти понятия описывают процессы, которые могут быть частью будущей трансформации России, и между ними существует значительная область пересечения. Однако они не являются синонимами. Более того, каждое из них выделяет определённую сторону проблемы и оставляет за пределами рассмотрения другие.
Деимпериализация — вероятно, ближайшее к деколонизации понятие. Если Россия исторически формировалась как империя, то естественно предположить, что противоположным процессом должен стать демонтаж империи и имперских смыслов. Деимпериализация предполагает отказ государства от имперских
притязаний, от права устанавливать границы чужой субъектности, от представления о соседних странах как о сфере своих особых интересов, а о некоторых народах — как о частях единого исторического целого, которые по недоразумению оказались разделены государственными границами.
В отношении современной России деимпериализация означала бы прежде всего окончательный отказ от попыток восстановления пространства Российской империи или СССР, признание полноценного суверенитета бывших имперских территорий и прекращение практики политического, военного и культурного вмешательства в их жизнь.
В этом смысле деимпериализация является необходимой частью деколонизации. Но она не исчерпывает её.
Империя может исчезнуть как политическая конструкция, а созданные ею отношения и представления продолжат существовать. Распад СССР в 1991 году радикально сократил пространство, непосредственно контролируемое Москвой, однако сам по себе не уничтожил представления о естественном праве России говорить от имени бывших советских территорий, определять степень их «исторической близости», оценивать легитимность их внешнеполитического выбора. Тем более он не уничтожил сложившихся внутри самой России отношений между Москвой и территориями, русским языком и другими языками, общероссийским историческим нарративом и историями отдельных народов.
Империя может прекратить существование, но пережить собственную смерть в языке, литературе, школьном учебнике, географическом воображении и представлении о нормальном устройстве пространства. Деимпериализация поэтому относится прежде всего к империи, тогда как деколонизация имеет дело также с колониальностью, переживающей империю. Можно сказать короче: деимпериализация демонтирует империю, в то время как деколонизация должна демонтировать произведённые ею отношения и иерархии.
Другое близкое понятие — суверенизация. Оно особенно важно потому, что деколонизация неизбежно ставит вопрос о политической субъектности. Кто вправе принимать решения? Кто распоряжается ресурсами территории? Кто определяет её языковую и образовательную политику? Кто рассказывает её историю? Кто решает, в каком политическом образовании она будет существовать?
Суверенизация означает приобретение политическим сообществом способности самостоятельно отвечать на подобные вопросы. При этом суверенизация не обязательно означает образование независимого государства. Суверенизация может происходить внутри федерации или конфедерации, через расширение политической, экономической, культурной и законодательной самостоятельности.
Однако суверенизация сама по себе не является деколонизацией. Суверенным может быть и имперское государство. Более того, современное российское государство чрезвычайно активно пользуется языком суверенитета: говорит о политическом, экономическом, информационном и технологическом суверенитете
России, одновременно отказывая другим обществам в праве самостоятельно определять своё будущее. Как видим, требование собственного суверенитета прекрасно совместимо с отрицанием чужого.
Суверенизация поэтому отвечает на вопрос «кто принимает решения?», но необязательно отвечает на вопрос «каким образом возникло право одного субъекта принимать решения за другого?» Деколонизация добавляет именно историческое измерение. Она требует рассмотреть отношения, в результате которых один политический центр получил возможность определять жизнь других территорий и обществ, а затем представить эту возможность как естественное положение вещей.
Кроме того, новое суверенное государство само способно воспроизводить колониальные отношения. Получение независимости не гарантирует исчезновения внутренних иерархий, дискриминации меньшинств, подавления коренных языков или превращения собственной столицы в новый центр, распоряжающийся новой периферией. Поэтому деколонизацию невозможно свести к образованию максимального количества суверенных государств. Количество государств само по себе ничего не говорит о том, насколько деколонизировано пространство.
Третье понятие — федерализация. На первый взгляд оно особенно естественно применительно к стране, которая уже называется «Российская Федерация». Многие критики российского централизма предлагают очевидное решение: вместо распада России следует построить настоящую федерацию. Вернуть регионам политическую субъектность, оставить им большую часть налоговых поступлений, обеспечить выборность региональной власти, восстановить реальную автономию республик, расширить языковые и культурные права.
Всё это может быть важнейшей частью деколонизационного процесса. Однако федерализация также не тождественна деколонизации. Федерализм — форма организации государства. Он отвечает на вопрос о распределении полномочий между общегосударственным уровнем и субъектами федерации. Деколонизация ставит более неудобный вопрос: почему именно этот центр и именно эти субъекты должны составлять данное государство?
Федералистская постановка вопроса обычно начинается с уже существующей карты: вот Российская Федерация и её субъекты, теперь необходимо справедливее распределить между ними власть. Деколониальный взгляд позволяет увидеть, что сама эта карта является результатом колониальной истории.
Границы республик, областей, краёв и автономных округов не возникли естественным образом. Они создавались и изменялись имперским и советским государствами. Одни народы получили республики, другие — автономии меньшего уровня, третьи оказались разделены административными границами или вообще не получили территориальной субъектности.
Деколонизация не требует автоматически перечертить эту карту, но предлагает перестать считать её естественной. Данная работа предлагает, что границы исторически контингентны, то есть являются результатом войн, договоров, завоеваний, административных решений, миграций, распада государств и множества других исторических обстоятельств. Но они не выражают какого-либо естественного, извечного, сакрального или неизбежного порядка. Однако границы политически презюмируются действующими до тех пор, пока сами затронутые политические сообщества не изменяют их посредством легитимной процедуры.
Идея федерализации не ставит под сомнение само понятие центра. Федерализация способна радикально расширить права регионов, сохранив при этом исходную конструкцию: Москва является центром, а остальные территории — регионами, расположенными на разном расстоянии от него. Можно передать им больше налогов и полномочий и продолжать описывать историю страны как историю расширения Москвы, считать русский язык общей немаркированной нормой, а остальные языки — региональными, говорить об «освоении» Сибири с точки зрения пришедшего туда государства и воспринимать добываемые на территориях ресурсы прежде всего как ресурсы общегосударственного центра.
Такая Россия может стать гораздо более федеративной и одновременно сохранить значительную часть колониального воображения. Именно поэтому принципиальное значение имеет отказ от оппозиции «центр — периферия». Периферия не является объективным географическим свойством территории. Владивосток находится на периферии относительно Москвы только в системе, в которой Москва заранее принята за точку отсчёта. Я выросла в этой системе координат — сначала в Приморье, потом в Москве — и знаю на собственном опыте, что смена точки отсчёта меняет карту и, вместе с ней, ощущение того, где происходит “настоящая” жизнь.
Для человека во Владивостоке Москва может находиться на другом конце континента. Якутия не является периферией самой себя. Татарстан не существует на окраине собственной истории. Превращение огромных пространств в «периферию» происходит только тогда, когда политический и символический центр получает привилегию определять координаты всей системы.
Это как раз тот случай, где децентрализация недостаточна по определению, потому что она всё ещё мыслит в координатах центра. Децентрализация отвечает на вопрос: какие полномочия центр должен передать вниз или наружу? Уже сама грамматика понятия предполагает существование центра как исходной точки.
Центр остаётся субъектом, который делится властью, делегирует её, отказывается от части функций, оставляет больше ресурсов территориям. Даже очень глубокая децентрализация может сохранить базовую картину: есть центр и есть более автономные периферии.
Деколонизация ставит более радикальный вопрос: почему именно этот центр считается естественной точкой отсчёта и почему остальные территории вообще описываются как периферия? Другими словами, разница примерно следующая: децентрализация перераспределяет власть внутри уже данной пространственной иерархии, а деколонизация ставит под сомнение саму эту иерархию.
Федерализация способна дать периферии больше власти. Деколонизация ставит под вопрос само право центра определять, кто является периферией. Поэтому в этой работе используется именно термин «деколонизация», хотя деимпериализация, суверенизация, децентрализация и федерализация остаются необходимыми понятиями.
Деимпериализация описывает отказ от империи и имперского господства. Суверенизация описывает приобретение политической субъектности. Федерализация описывает определённый способ распределения власти внутри общего государства. Децентрализация описывает появление новых центров. Деколонизация позволяет поставить все эти вопросы одновременно, но добавляет к ним то, чего нет ни в одном из понятий: вопрос о воспроизводстве сложившихся иерархий в культуре, языке, знании и самой картине мира.
Деколонизация России в понимании этой работы не является названием заранее определённого государственного проекта. Она не означает обязательного распада Российской Федерации, но и не предполагает обязательного сохранения её нынешних границ. Она не предписывает заранее ни федерацию, ни конфедерацию, ни совокупность независимых государств. Определять будущее политических сообществ вместо них самих означало бы воспроизвести тот самый принцип, против которого направлена деколонизация. Деколонизация устанавливает другой исходный принцип: центр не обладает естественным правом решать судьбу территорий только потому, что исторически получил возможность ими управлять.
Будущая федерация вполне может стать результатом деколонизации — если она возникает как свободно принимаемая политическая конструкция, а не как заранее заданная рамка, внутри которой центр выбирает распределять автономию по перифериям. Результатом процесса могут стать и иные формы политического
устройства. Деколонизатору нет необходимости заранее рисовать их границы.
Наконец, термин «деколонизация» необходим этой работе потому, что её предмет шире государственного устройства. Если бы задача заключалась исключительно в прекращении российской экспансии и построении демократического федеративного государства, понятия деимпериализации и федерализации,
возможно, было бы достаточно. Но речь идёт также о деколонизации русского языка, литературы, философии, исторической памяти и способов описания пространства.
Здесь понятие федерализации уже почти ничего не объясняет, а понятия децентрализации и суверенизации могут объяснить лишь часть происходящего. Даже деимпериализация оказывается недостаточной. Можно отказаться от территориальной экспансии и одновременно продолжать читать завоевание как «присоединение», колонизацию как «освоение», исчезновение языков как естественный процесс модернизации, а историю огромного количества народов — как боковые линии истории России. Деколонизация начинается там, где эти кажущиеся естественными отношения перестают быть естественными.
В этом смысле задача деколонизации шире и более амбициозна, нежели изменения границ и институтов. Речь идёт о смене точки, из которой описывается пространство.
История Казани не является эпизодом истории расширения Москвы. У Сибири есть собственная история, которая не начинается с её «освоения» русскими. Литературы народов России заслуживают самостоятельного существования, а не роли региональных приложений к «большой русской литературе». Русский язык не должен обладать привилегией незаметности, при которой он оказывается просто языком, тогда как остальные языки становятся «национальными языками», или им вовсе отказывают в праве на существование, объявляют, как украинский, «диалектом русского» или «искусственно сконструированным в австрийском генштабе».
Поэтому деимпериализация, суверенизация, децентрализация и федерализация могут быть инструментами или политическими проявлениями деколонизации. Но ни один из этих терминов не охватывает поставленную здесь задачу полностью.
Деимпериализация означает демонтаж империи. Суверенизация — возвращение политической субъектности. Федерализация — перераспределение власти. Децентрализация — перераспределение полномочий от центра к регионам. Деколонизация же — это демонтаж самого отношения, в котором существует оппозиция «центр-периферия» и один центр приобретает право определять политическую, культурную и историческую норму для остальных. Деколонизация ставит под вопрос и то, почему у ряда смыслов есть культурно закреплённое, не подвергающееся сомнению первенство — первенство, объясняемое лишь устоявшимися традициями, нормами или ценностями, продиктованными колониальной историей.
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
