Представим: Россия уже распалась, и на её обломках Самарская и Саратовская области решили объединиться в новое независимое государство, граждане которого впервые получили возможность сами написать свою Конституцию. Казалось бы, империя осталась в прошлом. Но что, если вместе с ней не исчезнет привычка считать государство добычей победителей? Самая опасная угроза молодой республике может прийти не извне, а из кабинетов её собственной новой элиты, считает Александр Мулюкин, политэмигрант из Самары, покинувший с семьёй РФ после преследования силовиков в 2019 году.
Первый эмигрантский журнал публикует текст Александра, в котором он делится с читателями «Всходов» своей идеей создания на Средней Волге нового построссийского государства — Поволжской Парламентской республики. Автор объясняет, почему отсутствие у новой республики собственной истории государственности может стать не слабостью, а преимуществом; как в первые годы независимости помешать старым новым элитам превратить государство в свою собственность; и при каких условиях Поволжская республика могла бы стать русским национальным государством — без возврата к имперской логике.
Мулюкин допускает, что основу будущей Поволжской республики составят не два, а три региона сегодняшнего ПФО, и к Саратовской и Самарской областям присоединится, например, ещё Ульяновская. Но в этой статье рассматривается базовый сценарий, где речь идёт лишь о двух субъектах. Отдельно стоит уточнить, что в качестве столицы будущей республики Александр не видит ни Саратов, ни Самару. По его мнению, это роль должна достаться совершенно новому городу, который лучше всего воздвигнуть на границе двух сегодняшних областей. Но об этом — в следующий раз.
В отличие от российской оппозиции наше издание не претендует на роль распространителя истин в последней инстанции. Журнал и его авторы всегда открыты для критики и содержательной дискуссии. Вы можете оставить свои комментарии прямо под этой статьёй или поделиться своим мнением в телеграм-канале нашего издания: https://t.me/wschody
1. Независимость — это начало, а не конец истории
Когда большое имперское государство начинает распадаться, внимание общества почти неизбежно обращается к наиболее очевидным и драматичным вопросам — где пройдут границы, кто признает новое государство, каким будет его международный статус, удастся ли сохранить экономику и прежде всего сможет ли новая политическая общность защитить себя от возможного возвращения прежнего центра, однако за этими вопросами легко потерять из виду другую, менее заметную, но не менее фундаментальную проблему: кому в конечном счёте будет принадлежать возникшее государство?
История постимперских переходов показывает, что исчезновение прежней политической власти ещё не означает исчезновения прежнего способа организации власти, поскольку вместе со старым государственным аппаратом могут продолжить существование привычки, связи, административные практики, экономические зависимости и человеческие группы, обладающие опытом управления и доступа к ресурсам, а в условиях политического вакуума именно они зачастую получают преимущество перед большинством граждан, которые впервые сталкиваются с необходимостью самостоятельно создавать институты.
Поэтому государство способно погибнуть не только в результате внешнего завоевания; иногда оно сохраняет собственный флаг, парламент, правительство, дипломатические отношения и формальный суверенитет, но постепенно утрачивает содержание республиканской жизни, если общественная собственность оказывается присвоена узким кругом лиц, парламент превращается в арену борьбы финансовых групп, суд становится зависимым от исполнительной власти, средства массовой информации концентрируются в руках нескольких владельцев, а силовые структуры начинают обслуживать не Конституцию и закон, а интересы конкретных политических союзов.
Перед постимперским обществом поэтому возникают две взаимосвязанные задачи: необходимо одновременно защитить новую государственность от возможного восстановления внешнего господства и создать такие внутренние правила, при которых сама власть не сможет превратить государство в собственность тех, кто окажется наиболее организованным и влиятельным в первые годы перехода.
2. Поволжская Парламентская Республика как новый государственный проект
Представим условную ситуацию, в которой после распада Российской Федерации население Самарской и Саратовской областей получает возможность самостоятельно решить вопрос о своём политическом будущем и на свободном демократическом референдуме и выражает согласие на создание общего независимого государства, получающего название Поволжская Парламентская Республика.
В таком сценарии источник возникновения новой государственности находится не в решении губернаторов, чиновников, военных руководителей или крупных собственников, а в политической воле населения, поскольку именно граждане, проживающие на соответствующей территории, становятся первоначальным источником учредительной власти.
Последовательность здесь имеет принципиальное значение: политическая воля → референдум → учредительный процесс → Конституция → государственные институты → устойчивая государственность.
Референдум отвечает на вопрос о самом принципе политического самоопределения: готовы ли жители соответствующих территорий создать отдельное государство, взять на себя ответственность за его существование и передать часть своих индивидуальных полномочий будущим публичным институтам; однако положительный ответ на этот вопрос лишь открывает дверь в гораздо более сложную область, поскольку после решения о создании государства возникает вопрос уже не о том, будет ли существовать республика, а о том, какой именно она станет.
Именно поэтому референдум следует рассматривать не как завершение государственного строительства, а как начало учредительного процесса, в ходе которого общество должно перейти от эмоционального и исторического решения о самостоятельности к рациональному определению правил совместной жизни.
Представительное Учредительное собрание в такой модели могло бы получить особый мандат на формирование основ нового государственного устройства, причём его историческая задача состояла бы не только в составлении текста Конституции, но и в создании политической архитектуры, способной пережить своих первых создателей: определить форму правления, порядок формирования парламента и правительства, систему судебной власти, гарантии прав и свобод, принципы местного самоуправления, отношения между центральными и территориальными органами, порядок формирования вооружённых сил, механизмы гражданского контроля над силовыми структурами, правила распоряжения государственной собственностью и природными ресурсами, принципы бюджетной прозрачности и пределы вмешательства власти в частную и общественную жизнь.
Так возникает переход от простого акта отделения к собственно конституционному государству, в котором политическая воля получает форму права, а право — систему институтов, способных ограничивать саму власть.
3. От политической воли к устойчивой государственности
Самая важная ошибка любого постимперского проекта заключается в том, что символическое учреждение государства принимается за его действительное создание, хотя политическая реальность гораздо сложнее: название, герб, государственный гимн и торжественная декларация способны выразить новую идентичность и придать ей эмоциональную форму, но сами по себе не создают независимого суда, профессиональной государственной службы, прозрачного бюджета, подотчётного парламента, свободных выборов, защищённой собственности или механизма мирной передачи власти.
Настоящее государство начинается там, где принятые обществом правила продолжают действовать независимо от того, кто именно находится у власти, поскольку только в этом случае гражданин может рассчитывать не на добрую волю правителя, а на действие закона.
Поэтому первая Конституция должна была бы стать не декоративным текстом, сопровождающим появление новой республики, а своего рода общественным договором между гражданами и будущей властью, устанавливающим не только полномочия государственных органов, но и пределы их вмешательства в жизнь человека, гарантии политической конкуренции, независимость суда, ответственность должностных лиц, неприкосновенность основных прав и возможность законной смены правительства.
Особое значение имел бы принцип разделения власти, поскольку постимперское общество, привыкшее к сильной вертикали, особенно уязвимо перед соблазном вновь сосредоточить огромное количество полномочий в одном центре, объясняя это необходимостью порядка, безопасности или ускоренного реформирования страны.
Парламентская модель в предлагаемом сценарии могла бы стать одним из способов избежать такой концентрации, если бы правительство действительно зависело от представительного органа, парламент не превращался в придаток исполнительной власти, суд сохранял институциональную независимость, а оппозиция обладала реальной возможностью прийти к власти через выборы.
Именно здесь определяется качество нового государства: не тем, насколько красиво оно провозглашает свободу, а тем, сможет ли человек защитить свою свободу тогда, когда она столкнётся с интересами самой власти.
4. Новому государству не нужен древний паспорт
Перед Поволжской Парламентской Республикой неизбежно возник бы вопрос, который для национальных государств с древней историей иногда кажется само собой разумеющимся: на чём основывать историческую легитимность страны, если государства с таким названием, в таких границах и с таким политическим устройством прежде не существовало?
Ответ заключается в отказе от самой необходимости подобного доказательства.
Современное государство не обязано представлять себя продолжением политического образования, существовавшего тысячу лет назад, если такой преемственности в действительности нет; более того, попытка любой ценой обнаружить в прошлом «своё государство» способна породить искусственные исторические конструкции, которые затем превращаются в основания для территориальных претензий, исключительной национальной идеологии и конфликтов с соседями.
Поволжская Парламентская Республика может быть совершенно новой политической реальностью, и именно это обстоятельство не уменьшает, а при определённых условиях усиливает значение её учредительной идеи: люди не находят готовое государство в прошлом, а впервые создают его в настоящем.
Историческая легитимность при этом не исчезает, поскольку государство возникает на территории, которая уже имеет многовековую человеческую историю.
У Самары есть история, связанная с жизнью нескольких поколений, торговлей, речным пространством, промышленным развитием, войнами, образованием и культурой; у Саратова есть собственная история, наполненная событиями и людьми, которые существовали задолго до появления современной Республики; у Волги есть история, которая вообще не может быть сведена к истории одного государства; у городов и деревень есть память о тех, кто строил дома, работал на заводах и полях, учил детей, создавал научные школы, писал книги, воспитывал семьи и переживал исторические катастрофы; наконец, у народов, населявших Поволжье, существует собственное культурное и историческое наследие, которое не исчезает вместе с изменением государственной границы.
Из этой совокупности человеческого опыта и может вырасти историческая память новой республики.
5. Историческая память государства, которого прежде не существовало
Историческая память Поволжской Парламентской Республики не должна начинаться с утверждения, будто республика существовала задолго до своего фактического учреждения; гораздо честнее и глубже было бы признать, что история территории значительно старше истории государства, а затем показать, каким образом из этой многослойной человеческой истории постепенно возникла новая политическая общность.
Первым основанием такой памяти стала бы сама земля — Волга, города, поселения, дороги, реки, промышленные центры, сельские районы и культурные пространства, где поколения людей жили задолго до появления современной республиканской системы.
Вторым основанием стала бы память о людях и народах, населявших регион, поскольку новая гражданская общность не должна строиться через стирание тех, кто оказался в ней меньшинством, а напротив, должна показать, что государство способно объединять различные культурные традиции без превращения одной из них в основание политического превосходства.
Третьим уровнем стала бы сложная история тех государственных систем, частью которых эта территория была прежде, — Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации, — причём изучать их следовало бы не через заранее заданную схему поклонения или отрицания, а как противоречивую человеческую историю, в которой рядом существовали промышленное развитие и политическое насилие, массовое образование и репрессии, научные достижения и ограничение свободы, культурные достижения и государственная цензура.
Отдельное место заняла бы память о людях, которые в разные периоды сопротивлялись политическому насилию, защищали свободу совести, слова и мысли, отказывались принимать государственную ложь за истину и тем самым сохраняли в обществе представление о человеческом достоинстве даже тогда, когда государственная система это достоинство отрицала.
Память о репрессиях должна сохраняться не для того, чтобы превратить историю в бесконечное обвинение прошлого, а для того, чтобы будущая власть понимала цену безграничного государственного произвола; память о культурных и научных достижениях необходима не меньше, поскольку зрелое общество не должно уничтожать собственное наследие только потому, что оно создано в другую эпоху; память о сопротивлении государственному насилию способна сформировать уважение к гражданской свободе, а память о миллионах обычных людей, которые просто жили, работали, любили, растили детей, строили города, переживали войны и экономические потрясения, напоминает о том, что история принадлежит не только правителям и героям учебников, но прежде всего жившим людям.
И только после этого в исторической памяти появляется совершенно новый слой — история самой Республики.
6. История Республики начинается в момент её создания
Для первого поколения граждан Поволжской Парламентской Республики историческими событиями стали бы не только войны, революции и фигуры далёкого прошлого, но и вполне конкретные события собственного учредительного периода: свободный референдум, созыв Учредительного собрания, принятие первой Конституции, проведение первых свободных парламентских выборов, формирование первого правительства, первые серьёзные политические кризисы, первые реформы и неизбежные первые ошибки, которые неизбежно сопровождают любое молодое государство.
Не менее важным историческим событием стала бы первая мирная передача власти от одного политического большинства другому, поскольку именно такой момент способен оказаться гораздо более значимым для политической культуры, чем десятки торжественных деклараций: общество впервые увидело бы, что власть может быть утрачена без государственного переворота, гражданской войны или уничтожения проигравшей стороны.
Память о первом поколении учёных, инженеров, политиков, писателей, журналистов, предпринимателей, учителей и общественных деятелей постепенно стала бы частью национальной истории, а через несколько десятилетий сами обстоятельства рождения республики превратились бы из политического настоящего в историческое прошлое.
Так государство, не имевшее древней политической биографии, получило бы собственную историю естественным образом, без необходимости что-либо выдумывать: история не была бы обнаружена в архивах древнего государства, которого никогда не существовало, — она была бы создана самими гражданами и передана следующим поколениям.
7. Историческая преемственность без имперского наследования
Для постимперского общества чрезвычайно важно научиться отделять наследие людей и культуры от наследия имперской политической системы, поскольку одно вовсе не требует другого.
Русский язык может оставаться важнейшей частью общественной и культурной жизни новой республики без того, чтобы вместе с языком возвращалась идея особого права России распоряжаться судьбами соседних территорий; русская культура способна сохранять своё значение, не превращаясь в оправдание экспансии; уважение к предкам не означает обязанности считать политическое устройство их эпохи вечным законом для потомков; а изучение Российской империи, СССР и Российской Федерации как частей собственной истории вовсе не предполагает политического продолжения этих государств.
Такое различение имеет не только академическое, но и огромное политическое значение, поскольку именно здесь появляется возможность отделить русскую национальную и культурную идентичность от имперской идеи.
Русское общество может иметь собственное государство, не превращая принадлежность к русской культуре в основание для территориальной экспансии, а гражданская идентичность может постепенно возникать поверх культурного наследия, соединяя людей не происхождением их предков, а общей ответственностью за созданное ими государство.
8. Русская национальная республика без имперской миссии
Если Поволжская Парламентская Республика будет состоять преимущественно из русского и русскоязычного населения, она вполне может определить себя как русская национальная республика, и само по себе такое определение не содержит ничего антидемократического или имперского, поскольку национальное государство может основываться на культурной идентичности большинства, не превращая эту идентичность в разрешение управлять другими народами.
Решающим становится содержание национальной идеи: если слово «русская» обозначает язык, культуру, историческое самосознание и преимущественную принадлежность граждан к русскому народу, речь идёт об одном политическом проекте; если же оно начинает означать право государства претендовать на все территории, где когда-либо жили русские или где сегодня используется русский язык, возникает совершенно иная логика, в которой национальная идентичность вновь превращается в инструмент имперского расширения.
Русская национальная республика поэтому вполне способна сформулировать свою основную политическую идею предельно просто и одновременно принципиально: мы создаём государство для себя и признаём такое же право на государственность за другими.
Именно эта формула позволяет провести границу между национальным государством и империей, поскольку национальная республика стремится организовать политическую жизнь собственного общества, тогда как империя предполагает наличие внешнего пространства, которым она считает себя вправе управлять независимо от политической воли его населения.
9. Постимперская карта не обязана повторять карту «древних народов»
Из этого вытекает более широкий вывод, имеющий значение далеко за пределами одного Поволжского сценария: политическая карта пространства, возникшего после распада империи, вовсе не обязана совпадать ни с этнографической картой, ни с картой древних княжеств, ни с административными границами исчезнувшего государства.
Теоретически в таком пространстве могли бы появиться различные политические проекты — Поволжская Парламентская Республика, Уральская Республика, Сибирская Республика, Донская Республика, Республика Поморье, Республика Татарстан, Республика Башкортостан и другие государственные или федеративные образования, причём каждое из них могло бы искать собственную форму политического существования в зависимости от состава населения, региональной истории, экономических связей и политической воли граждан.
Одно образование могло бы предпочесть национальную модель, другое — территориально-гражданскую республику, третье — федеративное устройство, объединяющее несколько народов и исторических регионов, и именно это разнообразие не следует рассматривать как недостаток, поскольку свобода политического самоопределения предполагает возможность различных ответов на вопрос о том, как люди хотят организовать совместную жизнь.
Постимперская карта поэтому может оказаться не восстановленной картой прошлого, а совершенно новой картой политических решений, созданной людьми, которые впервые получили возможность самостоятельно определить, какие границы, институты и формы государственного устройства они считают приемлемыми.
10. Главная опасность — государство может быть приватизировано
Однако даже самый демократический способ возникновения нового государства не гарантирует демократического результата, поскольку после разрушения старой политической системы начинается период перераспределения собственности и власти, а именно в такие моменты особенно быстро формируются группы, способные превратить временное преимущество в долгосрочное господство.
На территории новой республики останется огромное количество предприятий, банков, энергетических объектов, транспортной инфраструктуры, земельных ресурсов, научных учреждений и другого имущества, которое прежде находилось в государственной собственности, а одновременно возникнет необходимость определить, кому оно будет принадлежать, на каких условиях будет проводиться приватизация и кто получит возможность принимать соответствующие решения.
Если этот процесс окажется непрозрачным, государственные активы могут перейти к нескольким хорошо организованным группам, которые затем используют приобретённое экономическое могущество для установления политического влияния, финансирования партий, покупки средств массовой информации и продвижения лояльных людей в государственные структуры.
Так возникает опасный замкнутый круг, при котором богатство превращается во власть, власть используется для сохранения богатства, контроль над информацией помогает влиять на выборы, а государственные институты постепенно начинают защищать уже не общественный интерес, а сложившуюся систему частного влияния.
В результате республика может формально сохранить демократическую Конституцию и регулярные выборы, но содержание этих институтов будет постепенно выхолащиваться, поскольку граждане окажутся перед системой, в которой политический успех всё больше зависит от доступа к капиталу, собственности и административным ресурсам.
11. Приватизация экономики и приватизация государства — не одно и то же
Частная собственность и предпринимательство сами по себе не представляют угрозы для демократии; напротив, свободная экономика, конкуренция и возможность создавать предприятия необходимы современному государству, однако особую опасность представляет ситуация, когда перераспределение общественного богатства происходит непрозрачно и приводит к появлению нескольких экономических центров, способных затем подчинить себе политическую систему.
Представим, что крупный предприниматель получает контроль над промышленным предприятием, затем приобретает влиятельное средство массовой информации, финансирует политическую партию, получает влияние на парламентскую фракцию и через неё добивается решений, укрепляющих его положение, после чего государственный аппарат начинает защищать уже сформировавшуюся систему экономического влияния; в таком случае речь идёт не просто об успешном бизнесе, а о постепенном сращивании собственности и власти.
Именно поэтому вопрос о собственности в первые годы республики должен рассматриваться одновременно как экономический, конституционный и национально-безопасностный вопрос.
Прозрачность приватизации, антимонопольное законодательство, публичный контроль над крупными сделками, независимый аудит, прозрачное финансирование политических партий, ограничения конфликта интересов и свободная конкуренция могли бы стать не второстепенными экономическими деталями, а важнейшими механизмами защиты самой республики от её внутреннего захвата.
12. Институты важнее сильного лидера
После периода распада и хаоса общество почти неизбежно испытывает соблазн передать чрезвычайно широкие полномочия человеку, который обещает быстро восстановить порядок, прекратить коррупцию, наказать виновных и защитить государство от внутренних и внешних врагов, однако именно в этот момент может возникнуть новая зависимость, поскольку государство, построенное вокруг исключительной фигуры, становится заложником её характера, амбиций и способности добровольно ограничивать собственную власть.
Гораздо надёжнее система, которая способна функционировать даже при неудачном правительстве, поскольку её устойчивость определяется не качествами отдельных руководителей, а тем, что ни один из них не обладает достаточной властью для разрушения всей конструкции.
Парламент должен иметь возможность контролировать правительство, суд — ограничивать незаконные решения исполнительной власти, независимая пресса — расследовать коррупцию, оппозиция — свободно критиковать большинство и участвовать в выборах, местное самоуправление — обладать реальными полномочиями, а гражданин — иметь возможность обратиться в суд против государства и рассчитывать на рассмотрение дела независимо от политического положения ответчика.
Именно в такой системе первая мирная передача власти становится не просто очередным событием из политической хроники, а доказательством того, что республика действительно состоялась как институт, поскольку власть, которую невозможно мирно потерять, в конечном счёте перестаёт быть демократической властью.
13. Деколонизация должна изменить саму культуру власти
Одной смены политического центра недостаточно, если сохраняется прежнее представление о государстве как о собственности начальства, а гражданин продолжает восприниматься не как источник власти, а как объект управления.
Настоящий постимперский переход требует гораздо более глубокого изменения политической культуры, при котором государственная должность перестаёт быть способом личного обогащения, бюджет — ресурсом чиновника, силовая структура — инструментом политической борьбы, парламент — закрытым клубом экономически влиятельных групп, а государственная собственность — источником привилегий для приближённых к власти.
Гражданское государство начинается там, где чиновник понимает, что он временно занимает должность, но не владеет ею; министр осознаёт, что бюджет ему не принадлежит; депутат понимает, что парламент существует не ради его политической карьеры; генерал знает, что вооружённые силы подчиняются Конституции, а не личности; а гражданин убеждён, что государство обязано отчитываться перед ним, а не требовать от него безусловного подчинения.
14. Безопасность как условие сохранения независимости
При этом демократическая республика не должна впадать в другую крайность, полагая, что после достижения независимости вопрос безопасности автоматически решён, поскольку бывший имперский центр может сохранять политические амбиции, экономическое влияние и военный потенциал, а значит, молодое государство должно обладать собственной способностью защищать территорию, население и конституционный порядок.
Однако современная безопасность значительно шире количества вооружённых людей и военной техники, поскольку устойчивость государства определяется также состоянием образования, науки, инженерной школы, промышленности, энергетики, связи, кибербезопасности, транспорта и способности экономики продолжать функционировать в условиях кризиса.
Поэтому развитие университетов, подготовка физиков, математиков, инженеров, специалистов по информационным технологиям и других профессионалов должно рассматриваться не как отвлечённая культурная политика, а как долгосрочная стратегия национальной безопасности, ведь государство, утратившее научную и технологическую самостоятельность, способно оказаться зависимым от внешних центров даже в том случае, если формально обладает полной политической независимостью.
15. Международные союзы необходимы, но не заменяют собственной государственности
Поволжская Парламентская Республика, возникнув как самостоятельное государство, естественным образом стремилась бы к международному признанию, заключению договоров, участию в международных организациях и развитию отношений с другими демократическими государствами, поскольку внешняя интеграция способна существенно укрепить экономику и безопасность молодой республики.
Однако никакая международная организация и никакой договор не могут полностью заменить собственную способность государства защищать свои институты и территорию, поэтому международные гарантии должны рассматриваться как дополнительный слой безопасности, а не как её единственный фундамент.
Союзники могут оказать помощь, международные институты способны создать механизмы дипломатического и экономического давления, а коллективные соглашения могут значительно повысить цену агрессии, но окончательная устойчивость определяется тем, насколько крепки собственные институты, экономика, общество и оборонная система.
16. Историческая память не должна превращаться в новую государственную религию
Есть и ещё одна опасность, связанная уже не с экономикой, а с памятью: освободившись от имперского исторического нарратива, молодое государство может попытаться заменить его собственной обязательной версией прошлого, в которой одни события объявляются священными, другие — запрещёнными, одни группы населения представлены исключительно героями, а другие — исключительно виновниками.
Такой подход лишь воспроизводил бы старую политическую культуру другими словами.
Задача государства должна заключаться не в создании единственной разрешённой интерпретации истории, а в сохранении архивов, защите исторического наследия, доступности документов, поддержке музеев и исследований и создании пространства, в котором учёные могут спорить между собой, не опасаясь политического наказания за неудобные выводы.
Зрелое государство не боится сложной истории, потому что ему не требуется оправдывать собственное существование легендой; напротив, оно способно признать одновременно и достижения прошлого, и преступления власти, и героизм, и человеческие слабости, и великие культурные достижения, и трагедии миллионов людей.
17. Государство, которое создаётся впервые, получает особую свободу
В этом смысле отсутствие древней государственной традиции может оказаться не только проблемой, но и преимуществом, поскольку новое государство не обязано механически воспроизводить старые институты только потому, что они когда-то существовали.
Поволжская Парламентская Республика могла бы сознательно создать политическую систему, в которой опыт прошлого используется как материал для размышления, но не как обязательный образец, а ошибки прежних эпох становятся не поводом для стыда, а источником институциональных уроков.
Первое поколение граждан получает возможность буквально заложить политическую архитектуру будущих десятилетий, и именно поэтому его ответственность была бы необычайно велика: принятые в первые годы правила приватизации, устройства судебной власти, финансирования партий, отношений бизнеса и государства, гражданского контроля над армией, защиты меньшинств и смены власти могли бы определить политическую судьбу страны на поколения вперёд.
Особенно важно было бы избежать искушения отложить создание институтов «до лучших времён», поскольку именно в период кризиса и неопределённости формируются привычки, которые затем чрезвычайно трудно изменить.
18. Республика должна быть защищена не только от внешнего возвращения империи, но и от внутреннего возвращения имперской культуры
Постимперский переход может оказаться незавершённым даже тогда, когда старого государства уже нет на политической карте, если вместе с прежней системой сохраняются её основные представления о власти, при которых общество ожидает от государства не закона, а приказа, от чиновника — милости, от лидера — спасения, а от гражданина — покорности.
Поэтому окончательный разрыв с имперской традицией заключается не столько в географическом отделении от прежнего центра, сколько в изменении отношения человека к государству.
Гражданин должен знать, что власть ограничена.
Чиновник должен понимать, что закон выше его должности.
Парламент должен помнить, что большинство не является владельцем государства.
Оппозиция должна иметь право существовать и бороться за власть.
Суд должен быть способен сказать государству «нет».
Армия должна защищать страну, а не политическую группу.
Предприниматель должен конкурировать на рынке, а не покупать влияние на государство.
И только при таком сочетании политической культуры и институтов независимость становится действительно необратимой.
Заключение. Из имперского прошлого — не в новую империю, а в республику граждан
Поволжская Парламентская Республика в предлагаемой модели представляет собой не восстановление несуществовавшего древнего государства и не попытку выдать распад Российской Федерации за простое появление очередного «осколка» прежней страны, а совершенно новый политический проект, который мог бы возникнуть в результате свободного самоопределения населения Самарской и Саратовской областей.
Её исходной точкой становится политическая воля граждан, выраженная на демократическом референдуме, но сам референдум лишь открывает путь к гораздо более сложной работе, в ходе которой обществу предстоит превратить желание жить самостоятельно в систему устойчивых правил, гарантирующих свободу, безопасность и политическое равенство.
Поволжье не начинается с возникновения Республики, и поэтому новая республика не должна присваивать себе всю предшествующую историю как доказательство собственного древнего существования; напротив, она может признать, что до неё существовали другие политические системы, частью которых были жившие здесь поколения, а затем честно обозначить момент, когда начинается совершенно новая политическая история.
Эта история будет включать референдум, Учредительное собрание, первую Конституцию, первые свободные парламентские выборы, первые реформы и кризисы, ошибки и достижения первого правительства, первые поколения учёных, инженеров, писателей, предпринимателей и государственных деятелей, а особенно — первую мирную передачу власти, которая способна стать одним из самых важных символов зрелости новой республики, поскольку именно способность проигравшего отказаться от власти без насилия превращает выборы из процедуры в политическую культуру.
Русская идентичность также не должна становиться препятствием для такого проекта: преимущественно русское и русскоязычное население вполне может создать русскую национальную республику, если национальное самоопределение понимается как право организовать собственную политическую жизнь, а не как разрешение распоряжаться судьбами других народов и территорий.
В этом смысле русская республика может впервые отделить национальное от имперского: сохранить язык и культуру, уважать память предков и изучать собственное прошлое, включая Российскую империю, СССР и Российскую Федерацию, но при этом отказаться от идеи, согласно которой культурная близость автоматически даёт политическое право на господство.
Такой подход позволяет отказаться и от другой крайности — от попытки представить каждое новое государство как обязательное восстановление какого-либо древнего этнического государства, поскольку политическое будущее постимперского пространства вполне может быть значительно разнообразнее его исторической или этнографической карты.
Возникшие после распада прежнего центра образования могли бы выбирать разные модели государственного устройства в зависимости от собственной политической воли, демографического состава и исторического опыта, и именно поэтому рядом теоретически могли бы существовать Поволжская Парламентская Республика, Уральская Республика, Сибирская Республика, Донская Республика, Республика Поморье, Республика Татарстан, Республика Башкортостан и другие политические образования, одни из которых строились бы преимущественно как национальные государства, другие — как территориально-гражданские республики, третьи — как федерации нескольких народов и регионов.
Главное различие проходило бы не между «древними» и «новыми» государствами, а между государствами, признающими политическое субъектство своих граждан, и государствами, которые вновь превращают человека в объект власти.
И именно здесь возникает центральная проблема всего постимперского перехода — опасность приватизации государства новой элитой.
Старый имперский центр может исчезнуть, границы могут измениться, флаг может стать другим, а государственная система при этом способна остаться прежней по своей внутренней логике, если первые годы независимости будут использованы несколькими политико-экономическими группами для захвата промышленности, банков, средств массовой информации, природных ресурсов, государственных предприятий и самого механизма принятия решений.
В таком случае происходит лишь смена владельца вертикали: вместо внешнего центра появляется внутренняя группа, которая начинает относиться к государству как к собственной собственности.
Именно поэтому главный вопрос постимперского строительства должен звучать не только как «как получить независимость?», но и как «как сделать так, чтобы после получения независимости государство не было украдено?»
Ответ на него лежит не в поиске идеального правителя и не в надежде на политическую добродетель первых элит, а в создании институтов, которые ограничивают любую элиту независимо от её происхождения и политических лозунгов.
Прозрачная приватизация, независимый суд, свободная пресса, конкурентные выборы, антимонопольные механизмы, публичные бюджеты, контроль за финансированием партий, гражданский контроль над силовыми структурами, реальное местное самоуправление и возможность мирной смены власти должны стать не второстепенными деталями нового государственного устройства, а его фундаментом.
Потому что если республика не способна защитить общественное пространство от чрезмерной концентрации экономической и политической власти, её независимость может оказаться лишь внешней оболочкой, внутри которой постепенно возникает новая система зависимости.
Историческая память в таком государстве должна выполнять другую функцию: не создавать священный миф о происхождении страны, а помогать обществу понимать собственное прошлое и видеть цену политического произвола.
Память о репрессиях необходима не для вечной мести прошлому, а для того, чтобы современная власть не могла вновь оправдать насилие интересами государства; память о культурных и научных достижениях позволяет сохранить уважение к собственному наследию, не превращая его в инструмент национального превосходства; память о сопротивлении государственному насилию напоминает, что гражданское достоинство иногда начинается с отказа подчиниться несправедливому приказу; память о миллионах людей, которые просто жили, работали, любили, растили детей и переживали исторические катастрофы, возвращает истории её человеческий масштаб.
А затем к этому прошлому постепенно добавляется собственная история Республики, и через несколько поколений то, что сегодня является политическим проектом, станет уже исторической традицией.
Первое поколение будет называться поколением основателей не потому, что оно придумало себе древних предков, а потому, что действительно создало государство.
Следующее поколение будет уже воспринимать его существование как естественное.
Ещё через несколько поколений сама дата референдума станет частью национальной памяти, первая Конституция — историческим документом, первые выборы — началом парламентской традиции, а первая мирная передача власти — доказательством того, что республика сумела пережить своих основателей.
И тогда станет понятен главный смысл подобного постимперского проекта.
Новая государственность нужна не ради того, чтобы заменить одну имперскую карту другой, не ради создания ещё одного центра силы и не ради того, чтобы объявить определённую территорию «вечной землёй» какого-либо народа, а ради создания политического пространства, в котором люди получают возможность самостоятельно решать, как им жить, какие институты считать справедливыми и каким образом передавать власть следующим поколениям.
Поэтому подлинная независимость должна означать не просто прекращение управления со стороны прежнего центра, а гораздо более глубокое изменение самой природы власти, при котором государство перестаёт быть собственностью правителя, партии, силового аппарата или экономической группы и становится общим достоянием граждан.
В этом и заключается принципиальная граница между распадом империи и выходом из имперского прошлого.
Империю можно разрушить и при этом сохранить её политическую культуру.
Можно изменить границы, но оставить прежнее отношение к человеку.
Можно создать новую элиту, которая будет пользоваться теми же механизмами господства.
Можно получить независимость и снова построить вертикаль.
Но можно сделать иначе — превратить момент исторического распада в начало совершенно другой политической традиции, в которой источник власти находится в гражданах, Конституция ограничивает государство, институты переживают отдельных правителей, национальная идентичность не требует империи, историческая память не нуждается в мифах, а государственная собственность не становится добычей тех, кто первым оказался у власти.
И если когда-либо Поволжская Парламентская Республика возникнет именно как результат свободного волеизъявления жителей Самарской и Саратовской областей, её главным историческим достижением будет не сам факт появления нового названия на карте, а способность доказать, что русское общество может создать государство, которое не стремится владеть другими народами, не нуждается в имперской миссии и не позволяет собственной элите превратить республику в частное владение.
Тогда переход из имперского прошлого в демократическое будущее будет означать не просто распад старой политической конструкции, а появление нового понимания государства — государства, которое существует не над обществом и не вместо общества, а для граждан и под их контролем.
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
