Знали ли вы, что в самом центре «исконной России», в Северном Поволжье, живёт целый народ, по неудачному стечению исторических обстоятельств сегодня считающийся русскими? Это – меря. Древний финно-угорский этнос, к которому, как мне посчастливилось узнать четыре года назад в ходе генеалогических исследований, частично принадлежу и я сама.
«Существование народа не обсуждается, а утверждается»
(Иоан Рациу, румынский политический деятель)
«Отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия»
(Карл Саган, астроном и популяризатор науки)
Мерянское возрожденческое и реконструкторское движение, мерянский дискурс, сама идея меря как живого, непрерывно существующего со времён дьяковской археологической культуры и по сей день народа, выросли из краеведения. А данные по краеведению и этнографии Верхневолжского края — этнических земель коренного финно-угорского народа меря — подтверждаются археологическими раскопками, этнографическими и религиоведческими исследованиями, в последнее время — ещё и сравнительными генетическими тестами и, что особенно интересно, обилием «странных» топонимов и гидронимов, которые невозможно перевести ни с одного славянского языка. Зато они отлично переводятся, например, с марийского, а некоторые — с вепсского, финских языков уральской семьи.
История народа меря трагична по-особому: пережив две колонизации (новгородскую и московскую), насильное обращение в православие, ассимиляцию, рабство (закрепощение) и превращение части народа в инструмент имперских завоеваний и колонизаций (в некоего «боевого холопа»), этот этнос в подобных жёстких условиях всё же сумел сохранить свою самость на протяжении веков и передать память о себе и собственный генетический и культурный багаж до сегодняшних дней.
Однако раскрытие этого (автохтонного) аспекта потенциального развития региональной идентичности жителей Верхневолжья наталкивается на серьёзную проблему. Она заключается в том, что веками создаваемый и навязываемый Москвой и Российской империей нарратив о «великом славянском русском народе» глубоко закрепился в умах тех, кто сегодня называет себя «русскими».
Впрочем, неудивительно, что потомки, в большей мере, крепостных крестьян, несколько столетий назад утерявших свои неславянские религиозные верования и практики, язык, самосознание (от всего этого остались, тем не менее, фрагменты, дающие серьёзную базу для реконструкции и реэтнизации), право на частную собственность и традиционные занятия и промыслы — сегодня являются «иванами, родства не помнящими». Современная российская пропаганда эпохи «СВО» бросает все силы на то, чтобы углубить эту потерю корней и памяти рода ещё сильнее.
Тем не менее, «в низах» происходят и обратные процессы. В последние годы всё больше людей, считающихся русскими, начинают проявлять усталость от «имперской миссии» и ищут альтернативную идентичность без лишних обязательств и колониалистского багажа. Среди этих идентичностей есть и неоплеменные, предполагающие обращение к самоопределению, культурному и духовному багажу древних финно-угорских (например, меря), славянских и балтских народов. Эти племена и народы в свое время составили основу Московского государства, но на протяжении веков прошли несколько этапов ассимиляции.
Яркой иллюстрацией неоплеменной идеи является повесть российского писателя Дениса Осокина «Овсянки» (2008) и ее одноимённая экранизация 2010 года (в международном прокате — «Тихие души»). В то же время эту работу можно интерпретировать как подробную метафору колониальной политики Москвы, применявшейся на протяжении веков к покорённым коренным народам. Автор, профессиональный этнолог, специализирующийся на мифологии и фольклоре народов Поволжья, ввёл в книгу множество содержательных, но малопонятных для человека вне финно-угорского дискурса, символов и деталей.
Действие повести происходит как раз в регионе Верхней Волги, на исторической мерянской земле. Два главных героя — Мирон, директор бумажной фабрики в небольшом провинциальном городке, и его сотрудник, он же рассказчик, по имени Аист, отправляются в дорогу, чтобы провести жену Мирона Таню в последний путь. Мужчины убирают тело умершей в соответствии с некими предполагаемыми (вымышленными) традициями народа меря.
По дороге Танин муж, по другой несуществующей мерянской традиции, раскрывает Аисту самые интимные подробности их супружеской жизни: «я взял ее замуж в девятнадцать лет… была очень робкой… она меня слушалась — и только. я говорил: сними платье, сними трусы, вот так вот раздвинься, попробуй, проглоти… встань здесь — и поводи бедрами…»
Также заслуживает внимания сцена, в которой Мирон вспоминает ночь, проведённую с Таней много лет назад в дешёвой гостинице. Горячей воды в гостинице не было, поэтому Мирон взял несколько бутылок недорогой водки и помыл ею Таню. Во время поездки с Аистом Мирону позвонила и мать Тани, так как она не могла дозвониться до дочери, а мужчина даже не сказал ей, что Тани уже нет в живых. В какой-то момент Мирон также демонстрирует Аисту аудиозапись акта орального секса.
В конце концов, добравшись до пункта назначения, Мирон и Аист кремируют тело Тани (по другой придуманной традиции). Повесть завершается описанием загробной жизни обоих мужских персонажей, поскольку они, возвращаясь домой, погибли в автокатастрофе (их машина упала с моста и утонула в Волге). Примечательно, что в потустороннем мире Мирон «носит на поясе её кости» (Танины). Очевидно, что перед нами — история о жестоких, глубоко патриархальных отношениях, основанных на неравенстве (начиная с возраста героев: Таня была на 15 лет моложе Мирона), и мы не получаем от автора никаких объяснений, в чём конкретная причина смерти женщины.
Если проанализировать текст повести с постколониальной точки зрения, то можно отметить, что персонаж Тани символизирует сам народ меря (и другие покорённые народы, более или менее ассимилированные), персонаж Мирона представляет колонизирующие, позднее имперские, силы и их методы угнетения, применявшиеся к коренным народам: введение спиртных напитков (водки), «цивилизация» и «просвещение», но при этом эксплуатация и особенно крепостничество (многочисленные сцены, в которых Мирон рассказывал Тане, что и как она должна делать, в основном в постели), присвоение русской имперской культурой элементов культуры ассимилированных народов — культурная апроприация (ношение Мироном костей Тани на поясе).
Персонаж Аиста не так легко интерпретировать, но я предполагаю, исходя из того факта, что Аист был тайно влюблен в Таню, а в загробной жизни изучает мерянский язык, что он символизирует возможную счастливую альтернативу для коренных народов, существование, основанное на равенстве, сотрудничестве, взаимоуважении и прославлении культурного разнообразия.
Уточню, что данный анализ — всего лишь моё субъективное восприятие повести, исходя из деколониальной, индигенной и феминистской оптики.
Вызовы современности требуют от сознательных мерян и мерянок повышенного внимания, гибкости, осторожности и, что особенно важно, терпения и последовательности. Мерянский историософский миф и коренная оптика в отношении истории российского государства уже успели занять некоторое пространство в российской коллективной ментальности, однако этот результат нужно как минимум поддерживать на текущем уровне, а желательно — выводить его из статуса пока ещё маргинального в более массовый.
Я полагаю, что именно то, с чего когда-то началось мерянское возрождение — оставленные предками неясные названия окружающих объектов, а к ним вдобавок и священные источники и камни — обладают силой маяков, которые могут указать путь к возвращению к себе самим, переизобретению традиции — уже на новом ментальном уровне, с мощным потенциалом вплоть до нацбилдинга.
Оли Шепиш — блогерка, мерянская этноактивистка, поэтесса-полиглот. Выступает за возрождение и эмансипацию финно-угорского народа меря, проживающего в Верхнем Поволжье. Согласно доминировавшей в советской и российской науке точке зрения, этот народ считался полностью “ассимилированным”, однако в ходе всероссийской переписи 2020-2021 гг. 109 человек самоидентифицировали себя как меря.
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
