Авторитарную власть принято описывать через контроль: кто принимает решения, кто распоряжается ресурсами, кто командует силовиками, а кто — лишён возможности сопротивляться. Но власть способна на большее, чем просто принуждать. В путинской России государство постепенно становится посредником между человеком и другими людьми, между человеком и его прошлым, между человеком и его будущим — и даже между человеком и языком, которым тот описывает собственный опыт.
Именно это я называю путинской социальностью.
Речь не просто о социальных отношениях и не о бытовой коммуникации. Речь о способе, которым политический порядок организует человеческую связанность.
Это может быть одним из ключей к устойчивости путинского порядка. Его воспроизводство обеспечивается не только страхом и материальной зависимостью, но и самой повседневностью: власть присваивает себе функцию производства социальной связности — а затем использует эту зависимость для собственного воспроизводства.
Ключевой ресурс этого порядка — не только деньги, административная вертикаль, силовики или контроль над информацией. Это также манипуляция эмоциями, контроль над идентичностью, памятью и языком. Путинская социальность — конкретный способ организации человеческих связей, который режим воспроизводит каждый день через институты, практики и язык.
Рассмотрим семь её ключевых столпов.
1. Вертикаль недоверия
В путинской России человек не доверяет никому, кроме узкого круга «своих» — семьи, самых близких друзей. Все остальные — потенциальные угрозы: соседи могут подслушать и настучать, а коллеги — подставить. Это недоверие режим не изобрел, а унаследовал и успешно инструментализировал в собственных целях: данные Всемирного исследования ценностей фиксируют низкий уровень генерализованного доверия на всем протяжении наблюдений начиная с 1989 года, а по международным сопоставлениям, в частности исследованию ASEP/JDS, Россия уже тогда входила в число стран с наиболее выраженной склонностью населения не доверять окружающим — то есть в значительной мере это наследие девяностых и разочарования в постсоветском коллективном действии, успешно взятое на вооружение и абсорбированное путинским режимом в качестве своей сознательной стратегии, направленной на социальную атомизацию российского общества.
2. Лояльность в обмен на стабильность
Путинский режим предлагает народонаселению предельно простой негласный социальный контракт: ты не лезешь в политику, не задаешь личных вопросов, публично демонстрируешь лояльность (или хотя бы придерживаешься молчания) — в обмен же тебе гарантируют «стабильность». Что же это за стабильность? Это возможность поддерживать жизнь в своем пузыре: работа — дом — торговый центр — отпуск. До тех пор, пока человек не начнет выходить за пределы этого пузыря.
Следует отметить, что это скорее описание демобилизационной России, примерно до 2022 года. Тогда режим предлагал простой контракт: не лезь в политику, не задавай лишних вопросов, публично демонстрируй лояльность (или хотя бы молчи) — взамен получишь «стабильность», возможность жить в своем пузыре: работа — дом — торговый центр — отпуск.
С 2022 года деполитизация во многом сменилась мобилизованной, деятельной лояльностью: молчать уже недостаточно, требуется участвовать. С сентября 2022 года в российских школах дважды в месяц проводится цикл внеурочных занятий «Разговоры о важном», официально призванных воспитать у школьников патриотические чувства и гордость за страну; в публичном пространстве распространилась Z-символика; сотрудникам ряда важных для экономики России предприятий, в частности «Газпрома» и «Сургутнефтегаза» по распоряжению руководства предписывалось явиться на выборы, проголосовать за Путина и отчитаться об этом; а часть компаний, не связанных напрямую с военным ведомством, начала самостоятельно вербовать добровольцев на фронт, чтобы не отправлять туда штатных сотрудников.
Пузырь «работа — дом — отпуск» никуда не делся, но вход в него теперь стоит дороже — необходимость демонстрации публичного жеста, а не просто факта молчания.
3. Имперская идентичность и колониальная логика мобилизации
Ты — не житель конкретного города или региона, ты — «часть великой страны». Местная идентичность подавляется, а на ее место встает предельно обобщенная «гордость за страну»: не за то, что у тебя во дворе, а за то, что «Крым наш», «мы всех победили», «нас все боятся». Эта идентичность компенсирует убогость повседневной жизни: да, у тебя нет нормальной поликлиники или школы, но зато мы вернули себе «имперское величие».
У этого пункта есть и прямое материальное измерение. Институционализированная бедность — главное топливо мобилизации, а вовсе не прямое силовое принуждение идти на войну: контрактные выплаты идут из бюджета, то есть в конечном счете из той же нефтегазовой ренты, а контракт работает потому, что альтернатива ему — не свобода, а та же бедность под присмотром полиции. Нищенское существование миллионов людей и отсутствие перспектив работают как конвейер, эрзац-«социальный лифт», — и набирает он тела именно на периферии России. Согласно совместным подсчетам «Медиазоны» и Русской службы Би-би-си, среди российских регионов первое место по потерям на душу населения занимает Тыва — 476 погибших на 100 тысяч жителей, далее идут Бурятия (400), Забайкальский край (362) и Республика Горный Алтай (316). Крупные города и города-миллионники, напротив, войной оказались почти не затронуты — две трети погибших жили в населенных пунктах с населением менее 100 тысяч человек, а чем выше уровень бедности в регионе в целом, тем выше, как правило, и показатель потерь.
Бедность, этничность и удаленность от центра здесь просто совпадают — и тезис про эрзац-«социальный лифт» из чисто социально-экономического фактора, при внимательном рассмотрении, превращается в колониальный: метрополия покупает войну телами окраин.
4. Культура страха и цинизма
Люди не верят, что возможно что-то серьезно изменить на глобальном уровне. Любое коллективное действие подозрительно: «все равно ничего не изменится», «все воруют», «все политики — жулики». Этот цинизм — не имманентное свойство российского населения, а результат многолетней системной работы по его конструированию, начатой не только современным путинским режимом (в эти десятилетия попадают и девяностые, и годы советского «двоемыслия»), но именно этим режимом доведенной до предельной эффективности. Ему выгодно, чтобы люди не верили ни во что, кроме силы. А сила всегда будет за властью.
5. Контроль над языком: два регистра смерти
Власть стремится не только ограничить доступ к информации, но и определить, какими словами люди в России могут описывать самые предельные трансгрессивные состояния, пережить которые человеку всегда помогал язык: войну, насилие, смерть. Особенно наглядно это проявляется в возникновении такого лингвистического явления, который социальные антропологи называют «некроязыком» — языком, который говорит о смерти, не упоминая при этом самого слова «смерть»; так его ключевые механизмы — обезличивание (не «убитый», а «обнуленный») и эвфемизация (не «взрыв», а «хлопок»).
Рядом с этим прячущим языком существует и прямо противоположный регистр — язык, глорифицирующий и сакрализирующий смерть «во имя родины». Возможно, самый известный пример — это слова Путина на заседании клуба «Валдай» в октябре 2018 года: отвечая на вопрос о возможном ядерном ударе по России, он заявил, что россияне в этом случае «как мученики попадут в рай», тогда как агрессору, по его словам, не хватит времени даже на раскаяние. Это не противоречие двум этим дискурсивным регистрам, а скорее напоминает «разделение труда»: для своей смерти — эвфемизм и обезличивание, для смерти как абстрактной угрозы врагу — героический, почти литургический язык.
6. Монополия на прошлое
Путинский режим не просто контролирует настоящее — он присваивает себе право единолично интерпретировать историю, и в первую очередь очень травматический опыт Второй мировой войны. «Бессмертный полк», будучи с момента возникновения низовой практикой личной памяти о погибших родственниках, был апроприирован государством и уже в скором времени был превращен в ритуал легитимации новой войны: акция памяти, которая изначально призвана была служить напоминанием о недопустимости повторения насилия, инструментализируется для оправдания его новой инициации и продолжения. Историческое прошлое страны перестает быть общим пространством дискуссии, где можно спорить, сомневаться, скорбеть по-своему, а становится государственной собственностью, выдаваемой гражданам дозированно, в виде уже готовых, непротиворечивых нарративов.
7. Приватизация будущего
Если у человека нет горизонта планирования — работа может через год исчезнуть, накопления обесценятся, а сам он может получить повестку, — стратегическое мышление становится скорее роскошью, чем необходимостью. Путинская социальность культивирует специфическую темпоральность: жизнь одним днем, без длинной дистанции, потому что будущее непредсказуемо и по большому счету не принадлежит тебе — оно принадлежит государству, которое в любой момент может его переписать. Отсюда характерная для путинской России смесь фатализма и сиюминутного гедонизма: раз нельзя планировать далеко, остается либо оцепенение, либо потребление здесь и сейчас. Это, в сущности, прямое следствие первого пункта: если вертикаль недоверия разрушает горизонтальную связь между людьми в настоящем, то приватизация будущего разрушает такую же связь между сегодня и завтра — и тоже передает ее монопольному держателю, государству.
Общий знаменатель
Если посмотреть на все семь пунктов вместе, обнаруживается общий знаменатель: каждый разрушает какую-то горизонтальную связь — между соседями, между настоящим и прошлым, между сегодня и завтра, между словом и тем, что оно призвано обозначать, между метрополией страны и ее периферией — и заменяет ее вертикальной зависимостью от государства как единственного источника смысла, стабильности и легитимного дискурса. Путинская социальность — тотальная монополизация связности: только через государство, а не напрямую друг с другом, граждане получают доступ к доверию, идентичности, языку, памяти и своему будущему.
Путинская Россия — это не просто всего лишь «плохая власть» или же «дурное правление». Это особый и специфический способ организации социальных связей, который воспроизводится каждый день.
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
