На острове Эпштейна потерпел крушение институт репутации. Можно сказать, флагманский корабль современной западной цивилизации. Но скандал с рассекреченными файлами высветил удивительное в другом, восточном полушарии. Оказалось, даже вполне прозападная постсоветская интеллигенция не улавливает суть проблемы. Ну, пользовались заслуженные деятели западного мира проститутками на чудо-острове. Ну, оказался владелец острова педофилом и насильником. Но если не доказано, что они тоже детей насиловали, то что же их теперь — отменять и лишать всех регалий? Так заслуженных деятелей не напасёшься. А их беречь надо. И многое прощать.
Для начала — анекдот.
Шотландец сидит в пабе маленького городка и рассуждает, прихлебывая пиво:
— Я построил здесь мельницу. Сам, своими руками. Вся округа съезжалась ко мне молоть зерно. Зовут ли они меня МакФерсон Мельник? Нет… Я вырастил здесь большой сад. Холил каждое деревце, каждый куст. Зовут ли меня МакФерсон Садовник? Нет… Я выстроил мост через реку, по бревнышку. Зовут ли они меня МакФерсон Строитель Мостов? Нет… Но стоило мне один раз трахнуть овцу…
Лучшего определения репутации, по моему скромному мнению, никто во всём мире до сих пор не придумал.
Анекдот демонстрирует нам самую суть института. Репутация — дама исключительно требовательная и жестокая. Неважно, какие горы ты своротил ради неё. Неважно, какой путь ты преодолел. Одно неаккуратное действие или слово, идущее вразрез с её высокими стандартами — и репутация испаряется быстрее эфира.
Трахать овцу, строго говоря, необязательно. Порой достаточно просто впустить её в стадо. В случае с западным истеблишментом роль паршивой овцы блестяще сыграл Джеффри Эпштейн, педофил, насильник и торговец людьми.
Файлы Эпштейна запачкали даже самых праведных. Таковыми, по крайней мере, было принято их считать. Среди гостей радушного хозяина — Стивен Хокинг, Ноам Хомский, Билл Гейтс…
Статусные гости могли не практиковать насилия и не разделять педофилических пристрастий хозяина. Неважно. Их репутация сейчас всё равно под ударом. Так работает этот институт. Незримый капитал, который ты копил десятки лет, можно потерять в один миг. Потерять, правда, не сказать, что по независящим от тебя причинам. Но менее обидно от этого не становится.
Другой обидный парадокс института репутации заключается вот в чём. Любой чувствительный компромат типа файлов Эпштейна всегда бьёт сильнее и болезненнее по условному Гейтсу, чем по условному Трампу.
Трампу не привыкать погружаться в пахучую субстанцию по самую макушку, очередной её слой на нём никого не удивит. А вот коричневые брызги на белоснежном костюме Гейтса — скромного благотворителя, примерного семьянина и интеллектуала, согласно имиджу, который поддерживался не одно десятилетие — неизбежно вызовут отторжение у многих поклонников.
Эти парадоксы, на мой взгляд, имеют простое объяснение.
Институт репутации является попыткой уравновесить вполне материальный успех — и стремление к оному — категорией нематериальной. Эту нематериальную составляющую можно называть по-разному — категорическим императивом, культурой, как системой запретов и предписаний, моралью, нравственностью. В любом случае назначение этой составляющей понятно. Успех, не уравновешенный ничем, кружит голову и даже приводит к разрушениям.
Репутация говорит: важно не только чего ты добился, не менее важно — как.
Причём — ещё один парадокс института — это пресловутое «как» является твоей ношей до самого последнего вздоха. И ношей с годами всё более обременительной. Положение будет снова и снова обязывать, а отнюдь не освобождать от обязанностей. Да, можно сделать много чего полезного и прекрасного, но в один прекрасный день трахнуть овцу — в буквальном или фигуральном смысле, не суть — и спустить всю свою замечательную репутацию прямиком в унитаз.
И здесь мы приближаемся к проблеме, которая неизбежно возникает при столкновении с западной трактовкой репутации у либерала-западника старой советской закваски. Склонный к морализаторству Виктор Шендерович является, пожалуй, квинтэссенцией такого типажа. Тем показательнее, когда он категорически отказывается понимать, ради чего столпы западного общества должны были отказываться от посещений чудо-острова Эпштейна, где им сулили настоящий сад земных наслаждений. Ведь не все из них ехали туда насиловать детей, может, кто-то туда вообще как в «Артек» по путёвке ехал, допускает Виктор Анатольевич. Мысль, что кто-то из светочей может поплатиться своей репутацией, Шендеровича и вовсе ужасает.
В его программном посте на эту тему в ход идут трюизмы, сводящие всё к человеческой природе («мужчины, вне зависимости от политической ориентации, регулярно хотят секса»), встречные обвинения (согласно Шендеровичу, громче всех возмущаются ханжи и завистники, выставляющие свою брезгливость — явно преувеличенную — напоказ) и даже легизм.
Мол, если проститутка с острова Эпштейна оказалась совершеннолетней, а высокий посетитель острова не склонял её к соитию с помощью шантажа, угроз или физического насилия, то, значит, и вопрос закрыт. «Лучшее, что может сделать общественность — выйти вон на цыпочках», — авторитетно рекомендует Шендерович.
И искренне сокрушается, что высокие гости Эпштейна, которые не насиловали детей, тоже оказались «выволочены теперь на свет божий вместе с преступниками, и мы имеем дело с массовым вторжением в частную жизнь». И, главное, никакого общественного интереса в этом случае нет, «а есть только глобальная шурочка из бухгалтерии», бдит Виктор Анатольевич.
Поскольку публицист сам большой любитель прибегать в спорах к прописным истинам, с разъяснения очевидного стоит и начать.
Остров Эпштейна, если совсем цинично, был гигантским супермаркетом с огромным ассортиментом живого товара. Владелец острова пускал туда лишь богатых и влиятельных. Разумеется, эти богатые и влиятельные никого ни к чему не принуждали (если только садизм не был частью их натуры). Живой товар сам демонстрировал угодливость, которой за пределами острова ещё поискать. Какой ценой это достигалось, богатых и влиятельных не волновало. Документы у секс-кукол, которых можно арендовать на завтрак, обед или ужин, тоже проверялись едва ли.
Но богатые и влиятельные вполне в состоянии были сложить дважды два или навести справки. Если не захотели вовремя заморачиваться такими пустяками, то теперь это — их проблемы.
И да, такое безраличие, конечно, крайне хлипкий повод для уголовного преследования. Но вот этически ситуацию точно не назвать безупречной и чистой. Попытки прикрыться тайной частной жизни как фиговым листком едва ли уместны, когда речь идёт не об интрижке на стороне, о секс-конвейере промышленных масштабов с участием столпов американского общества.
Почему же Шендерович так кручинится о том, что теперь косточки всем этим светочам перемалывает «глобальная шурочка», а вовсе не о том, что когда-то эти самые светочи соблазнились приглашением серийного насильника и педофила? И почему «глобальная шурочка» — а если отбросить язвительные ярлыки, рядовой западный обыватель — не вправе выносить свой вердикт в качестве присяжного?
Причина, как мне видится, в упомянутой советской закваске, благодаря которых страна уже более ста лет прекрасно существует без института репутации. У каждого ведь свои представления о прекрасном? Большевикам, в отличие от западного общества, институт репутации был не нужен. Безупречная репутация предполагает неукоснительное соблюдение даже не правовых — это вообще не обсуждается! — а моральных норм. Но понятие нормы в стране, где воцарилась «революционная целесообразность», стало, мягко говоря, нестабильным.
Так что репутацию с самого начала подменили лояльностью абстрактной идее или вполне конкретной личности (вспомним хотя бы типовую похвальную характеристику первых лет советской власти — «верный ленинец»), а позже для обслуживающей власть интеллигенции в качестве поощрительного суррогата репутации была разработана целая система званий и регалий. Суррогат оказался даже лучше оригинала. Он обладал большей предсказуемостью, возвышал интеллигента над коллективной шурочкой (по крайней мере, пока к нему благосклонно начальство) и имел вполне чёткие материальные параменты.
Успехи и соответствие занимаемому месту определяли не честная конкуренция или общественность, а руководство. Или — номенклатурный круг своих, в который ты благополучно попал. Попасть туда, к слову, в позднесоветские годы можно было и просто благодаря факту удачного рождения.
В итоге в определённой точке своего жизненного пути человек получал «заслуженного» или «народного» и моментально бронзовел. Отныне ему полагались не обязанности, а одни привилегии. Спецпаёк, спецраспределитель, спецобслуживание. Обязанности же этот живой памятник самому себе усваивал на отлично ещё до перехода на высший уровень. Говори с трибуны правильные вещи, а за закрытыми дверьми, в кругу своих, веди себя как заблагорассудится. Чем не остров для избранных?
Эта двойная мораль номенклатуры и её обслуги пережила СССР. Бывшие комсомольские вожаки стали новыми русскими, мастера культуры — лабухами на их корпоративах. С непременными декорациями в виде кабаков, номеров и бань, где нравы царили вполне соответствующие. Через пару-тройку десятилетий часть новых русских и их подпевал не вписалась в рамки путинского режима — и покинула Россию, трансформировавшись в хороших русских. Но дядечку-то можно вывезти из Москвы, а вот Москву из дядечки…
Почему я снова про Москву? А потому что именно Москва была — и остаётся — всесоюзным центром распределения благ и регалий. И все самые значимые вопросы — приватизации ли, создания ли партии — даже после развала Советского Союза продолжали решаться именно там. И весь мейнстрим либерально-демократической российской мысли, хотим мы того или нет, представлен отпрысками старой московской номенклатуры и удачно к ним примкнувшими. А там привыкли решать вопросики в узком кругу и светочей назначать строго из своего круга.
Разумеется, советское начальство для этой прослойки интеллигенции было «плохим», и Путин — «плохой». Но это если в общем. А в конкретных случаях сразу же возникают нюансы, вынуждающие лавировать.
Мне хорошо запомнились рассуждения Шендеровича об Олеге Табакове, которым он предавался в Варшаве на первом году полномасштабного вторжения России в Украину. Как известно, обаятельный и действительно народный артист успел, что называется, подпортить себе некролог. Выступал доверенным лицом Путина, поддержал аннексию Крыма, а украинцев, ратовавших за запрет на въезд ему в Украину, обозвал «убогими».
Но Шендерович, умеющий демонстрировать бескомпромиссность, нашёл для Табакова вполне миленькое и по-своему логичное оправдание. Мол, роль турбопатриота Олег Павлович играл перед начальством вынужденно, но в личном-то общении было видно, что всё он прекрасно понимает, и роль эта глубоко Табакову противна. А что поделать — у него же миссия, забота о театре! Да и вообще — Великий же был артист, что ни говори.
И откуда на этой почве было взойти институту репутации, если наличие двойной игры изначально признаётся за допустимый приём и даже вполне оправданную жизненную стратегию? Когда наличие великой миссии — реальной или надуманной — изначально искупает все твои мелкие сиюминутные грехи вроде каждодневных прогибов перед начальством или посещения чудо-острова, где женщин выдают исключительно избранным, совсем как спецпаёк в спецраспределителе?
Потому, конечно, к этому мейнстриму постсоветской интеллигенции нельзя подойти с западными лекалами представлений о репутации. Не работает. Если человек уже забронзовел, превратившись в памятник самому себе — то кто ж его осадит? Он же памятник!
Примерами из похождений российской оппозиции это можно иллюстрировать до бесконечности.
Владимир Кара-Мурза хамит на камеру — но хамству его вмиг находят оригинальное оправдание. Это просто издание оказалось плохим настолько, что даже вежливейшего и интеллигентейшего Владимира Владимировича вывело из себя и ругаться заставило!
Леонид Волков (редкий пример выходца с перефирии, сделавшего тем не менее яркую и известную всем карьеру именно в Москве) публично грозит санкциями бизнесу, поддерживающему режим, а непублично — отмазывает от санкций избранных российских банкиров по кулуарной просьбе, потом яростно отрицает этот факт, потом, припёртый к стенке доказательствами, винится и даже «берет паузу в своей публичной общественно-политической деятельности»… Но де-факто, по всем признакам, остаётся там же, где и прежде — у руля Фонда борьбы с коррупцией.
Сам Виктор Шендерович после свального греха сливок московской оппозиции с матрасом и Муму, встав и отряхнувшись, молодцевато объясняет, что это просто никакого другого компромата Лубянка на него, безгрешного, не смогла отыскать. Вот потому-то Катю Герасимову вместо бомбы буквально под ноги и швырнула. А вообще конечно, для него, тонкого эстета, Контора могла бы подыскать Муму и получше…
Все эти шалости отечественных псевдолибералов, естественно, меркнут в сравнении с историями острова Эпштейна. Но они отчётливо демонстрируют развилку, на которой расходятся пути постсоветской и западной интеллигенции в понимании института.
Западная — осознает репутацию как необходимую ношу, тяжесть которой лишь возрастает по мере движения по жизненному пути. Постсоветская считает, что репутация — магический амулет, завладев которым можно уже ни в чём себе не отказывать и никого не стесняться.
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
