Знаете ли вы день, когда на свет появился сибиряк? Не колонизатор Сибири, который нёс далеко на восток новый имперский порядок, а субъект, который чётко отрефлексировал свои отличия от России и заговорил от имени Сибири? Этот день мы можем с полным правом отмечать сегодня, 6 сентября, считает колумнист «Всходов» Станислав Рудковский.
Дата 6 сентября 1860 года в календаре сибирской истории примечательна документом — письмом, которое фиксирует знакомство двух выдающихся людей — Николая Ядринцева и Григория Потанина, будущих основателей движения «областничества», придавших слову «сибиряк» политическое звучание. Ядринцев пишет, что они «сошлись как сибиряки», а Потанин хочет «собрать кружок сибиряков». В частной переписке впервые говорится о том, что «сибиряк» обозначает не просто уроженца определенной территории, но человека, осознающего общность своих интересов с другими такими же людьми. Иными словами, «сибиряки» впервые понимаются как политическое сообщество.
Нынешний 2026 год знаменуется еще и юбилейной датой — 310-летием основания Омского острога. Этот юбилей связан с движением России в Сибирь: с военным, административным и экономическим освоением пространства, его включением в имперскую систему власти. Дата 6 сентября, напротив, знаменует собой обратное движение. Сибирь впервые начинает осознавать себя как особое культурное и политическое сообщество и искать собственный язык для разговора о своем месте внутри России, а возможно — и вне её.
Перестройка сибирского мира
1716 год. Россия (де-факто — империя с момента взятия Казани, формально же — принявшая этот титул спустя пять лет) продолжает колонизировать пространство, которое уже считается принадлежащим ей, но ещё не стало внутренней частью её повседневного политического и социального порядка.
На восток за Уральский хребет движутся войска. Завоёванные земли обживают имперская администрация, торговцы, православная церковь… Омский острог, заложенный весной и того года, становится материальным воплощением данного движения: государство закрепляет свое присутствие на данной территории.
Основание Омска не был началом русского освоения Сибири, эта мысль кажется тривиальной, однако заслуживает того, чтобы быть проговоренной. Когда в 1716 году отряд под руководством Ивана Бухгольца подойдёт вплотную к самому устью реки Омь и заложит первое укрепление будущей Омской крепости, само русское присутствие в Западной Сибири будет иметь уже более чем вековую давность.
За это время государство успело создать целую сеть военных, административных и торговых пунктов, связавших Урал с бассейнами Тобола, Иртыша и Оби. Отправной точкой в этой истории принято считать 1586 год, когда была основана Тюмень — первое русское поселение, ставшее постоянным опорным пунктом государства в Западной Сибири.
Год спустя, в 1587 году, появится Тобольск. И если Тюмень была одним из первых закреплений русской власти за Уралом, то Тобольск очень быстро превратился в главный административный центр всей Западной Сибири и в базу дальнейшего продвижения на восток. Затем процесс начинает приобретать характер стремительного пространственного расширения.
В 1593 году возникают Пелым и Березов, в 1594-м — Сургут и Тара. Особенно важна здесь Тара: основанная на Иртыше, она стала одним из самых южных русских форпостов в Западной Сибири и непосредственно связала русскую систему укреплений с пространством степи, соединяя вместе огромные пространства Сибири и Туркестана.
В 1590-е годы появляются также Нарымский и Кетский остроги, а в 1595 году — Обдорск. В 1601 году возникает Мангазея, а в 1604-м — Томск, ставший важнейшим пунктом дальнейшего продвижения в южную часть Западной Сибири.
В течение следующего столетия эта сеть продолжает расширяться. В 1618 году основан Кузнецкий острог, в 1619-м — Енисейск, в 1628-м — Красноярск.
В дальнейшем возникают укрепления, поселения и города, постепенно соединяющие первоначальные пункты в единую систему. К началу XVIII века государственное присутствие уже далеко не ограничивается несколькими изолированными крепостями на крупных реках. Таким образом, перед нами раскрывается не одномоментный акт «освоения Сибири», как это принято называть в советских и российских учебниках истории, а неравномерный и постепенный процесс «создания Сибири» как составной части российского имперского пространства.
В 1716 году место будущего Омска не было пустым, подобно тому, как сам Омск не был началом русской Сибири. В устье реки Омь и в более широком Прииртышье жили татарские сообщества, южнее их находился сложный мир степных сообществ, в котором пересекались интересы татар, казахских объединений и ойратских степных племен. Именно по этой причине основание Омского острога следует понимать не как приход цивилизованного человека, поскольку и люди, и цивилизация (пусть и в другом, по сравнению с европейским представлением, виде) существовали тут и прежде, а как смену политической власти над уже существовавшем пространством.
Россия не «создала Сибирь», но создала внутри новую систему власти, инкорпорировав Сибирь в имперское пространство. В определенном смысле, можно вести речь об аналогии между американским фронтиром в представлении колониальных империй Западной Европы и сибирским фронтиром в глазах Российской империи. Фронтир этот был зоной по взаимодействию различных обществ: колонизаторов и колонизируемых, пришлых и здешних.
Здесь встречались военные и кочевники, крестьяне и охотники, купцы и местные торговцы, казаки и степные общества, ссыльные и чиновники, русские переселенцы и коренные жители. Эта зона производила самые различные взаимодействия и практики.
Смешанные сообщества (как в рамках уже существующих, так и абсорбирующих в себя новоприбывших российских колонизаторов, тех из них, кто шел на контакт).
Новые формы зависимости (интересный пример здесь — барабинские татары, платившие дань, на момент прихода российских колонизаторов, одновременно сибирскому хану Кучуму и ногайскому мурзе Алею, русские же накладывают на них дополнительную подать, не избавляя при этом от старых).
Торговые маршруты (колонизация Сибири открывала для России путь через Иртыш и Обь, связывая ее с Центральной Азией, степями Монголии и Китаем; под этой оптикой остроги превращались из военных опорных пунктов во врата торговли, из которых в Россию шли азиатские товары, а из нее, на восток и юг — русские товары и сибирская пушнина).
Языковые и культурные контакты (русский язык менялся на просторах Сибири, впитывая новые слова).
И, конечно же, насилие (Россия, как всякая империя, железом и потом подчиняла себе земли и народы). Именно поэтому сибирская колонизация была не просто движением одной стороны в пустое пространство. Она была перестройкой уже существовавшего ранее в этих местах социального мира под властью непрерывно расширяющегося политического и экономического пространства будущей Российской империи.
Иван Бухгольц: колонизируемый колонизатор
Фигура Ивана Дмитриевича Бухгольца особенно интересна для понимания того, что представляла собой сама Российская империя. Бухгольц происходил из немецкой среды, но сделал успешную карьеру на русской службе и к началу XVIII века уже являлся частью имперского военно-административного аппарата. В 1715–1716 годах именно он возглавил экспедицию, отправленную вверх по Иртышу, а в 1716 году его отряд основал Омский острог.
Ивана Бухгольца следует назвать «колонизируемым колонизатором», разумеется, не в буквальном, а в аналитическом ключе. В одной биографии сходятся два движения: империя включает в себя инородца, а затем уже включенный в неё человек участвует в подчинении нового пространства во славу империи. В истории русской Сибири Иван Бухгольц интересен не только потому, что именно с его именем связано основание Омской крепости.
Его биография позволяет увидеть сам характер той России, которая в начале XVIII века начала особенно энергично продвигать свою власть к южным границам Сибири. Бухгольц принадлежал к дворянской военной среде обрусевших немцев и рано оказался связан с петровской армией. Он служил в Преображенском полку, участвовал в Северной войне и Азовских походах, а к началу экспедиции на Иртыш уже был опытным офицером. Это существенно для понимания его личности. Его отношение к пространству определялось логикой поставленной перед ним военной задачи: разведать, продвинуться, закрепиться, построить укрепления (заложить острог), обеспечить коммуникацию периферии (колонии) с центром (метрополией).
Именно поэтому в его фигуре особенно хорошо виден переход от старой модели освоения Сибири к новой — петровской. Предшествующее русское продвижение за Урал в значительной степени опиралось на сеть воеводских городов, казачьих гарнизонов и речных коммуникаций. При Петре Первом эта система получает новый импульс. Сибирь становится не только источником пушнины и ясака, но также и частью гораздо более масштабного геополитического проекта, связанного с выходом России к Центральной Азии, степным пространствам и далее к торговым путям Большого Востока.
В царских указах 1714 года Бухгольцу ставились одновременно несколько задач: двигаться вверх по Иртышу, искать «песочное золото» и строить крепости (остроги). То есть военная экспедиция с самого начала соединяла в себе разведку, экономический поиск и территориальное закрепление. В этом смысле Бухгольц — характерный человек своей эпохи: империя приходит в новое пространство не только с военным, но и с геополитическим расчетом.
В Тобольске экспедицию пришлось буквально собирать заново: не хватало продовольствия, транспорта, лошадей, инструментов и людей. К отряду присоединяли рекрутов, ремесленников, сибирских служилых людей; использовали пленных шведов, обладавших инженерными и артиллерийскими навыками. В июле 1715 года несколько тысяч человек отправились вверх по Иртышу. У Ямышевского озера экспедиция оказалась перед территорией, которую империя не контролировала.
Джунгарское ханство рассматривало строительство крепости как вторжение в его сферу влияния. Началась осада. Положение гарнизона стремительно ухудшалось: нехватка продовольствия, болезни и невозможность нормального снабжения привели к катастрофическому сокращению численности отряда. Весной 1716 года отряд Бухгольца был вынужден отступить.
Иван Бухгольц не колонизатор-победитель, движущийся от одной победы к другой. Он сам оказывается участником имперского эксперимента, который едва не заканчивается катастрофой. Перед нами человек, который отправляется из Тобольска с почти трехтысячным отрядом, а через несколько месяцев оказывается во главе измученных, голодных и больных людей. Его первоначальная задача рушится. Он отступает. Но именно это отступление приводит к событию, значение которого окажется больше первоначального замысла экспедиции.
На обратном пути Бухгольц достигает устья Оми. И здесь происходит исторический поворот. То, что должно было стать неудачным возвращением из провалившегося похода, превращается в создание нового постоянного опорного пункта. В мае 1716 года отряд останавливается у Оми, и именно здесь весной и летом закладывается Омская крепость. Таким образом, Омск возникает не из триумфального завершения завоевания, а почти что из поражения.
Николай Ядринцев: от русского колониста к сибиряку
Если Иван Бухгольц воплощал имперское продвижение и институциональное закрепление российской власти в Сибири, то Николай Ядринцев, деятельность которого на ниве «сибирского областничества» проходила полтора века спустя, — переход к ее осмыслению как особого регионального сообщества.
За прошедшее время Сибирь как регион из пограничного пространства военного и экономического ресурсного освоения уже превратилась в сформированное единое социально-экономическое и культурное пространство с устойчивым населением, городскими и образовательными институтами и собственной интеллектуальной (и даже — университетской) средой. Так сложились предпосылки для перехода от положения Сибири как объекта имперского управления к формированию регионального самосознания и политической субъектности.
Последнее обстоятельство принципиальным образом отличало областническую проблематику от обычной критики бюрократической системы. Эта оптика стремилась показать не отдельные злоупотребления администрации, а структуру отношений между центром и окраиной. Сибирь в его работах предстает не просто территорией, которой имперская бюрократическая администрация управляет неэффективно и плохо, а особым социально-экономическим пространством, ресурсы которого используются в интересах центра, тогда как собственное развитие региона оказывается вторичным.
Именно здесь формируется его представление о Сибири как о российской колонии — понятие, которое впоследствии станет центральным в словаре сибирского областничества. Главный труд Ядринцева так и назывался: «Сибирь как колония в географическом, этнографическом и историческом отношении». Однако столь же важным было другое изменение — появление на сцене истории самого «сибиряка» как коллективного субъекта. Речь шла не об этническом отличии населения Сибири от жителей европейской России. «Сибиряк» у областников был прежде всего исторической и политической категорией: человеком, чье отношение к собственной территории формируется специфическим опытом жизни в сибирском обществе. Таким образом, региональная принадлежность постепенно превращалась из географического обстоятельства в основание коллективной идентичности.
И здесь продуктивным представляется обращение к концепции «воображаемого сообщества» классика социальных наук профессора Бенедикта Андерсона. Напомним, что под «нацией» Андерсон понимал политическое сообщество, воображаемое как ограниченное и суверенное, причем «воображаемое» не означает вымышленное или нереальное: его члены не могут знать лично подавляющее большинство других участников сообщества, однако воспринимают себя связанными с ними отношениями принадлежности.
Коллективная идентичность, тем самым, возникает не только из объективного сходства или совместного проживания на определенной территории, но и из производства представления о некотором общем «мы». В применении к сибирскому областничеству данная концепция позволяет увидеть «сибиряка» не как заранее существующую эссенциалистскую категорию.
А как результат постепенного процесса по формированию «воображаемого» регионального сообщества, процесса, зачинателями которого оказываются творцы — интеллектуалы, писатели и поэты. Именно такими творцами «сибиряков» и стали областники.
Особенно показательно, что у нас есть возможность проследить этот процесс социального конструирования сибиряка практически с самого истока — в знакомстве Николая Ядринцева с Григорием Потаниным. В письме Николаю Щукину, датированном 6 сентября 1860 года, Ядринцев описывает их отношения уже языком формирующейся коллективности: «мы сошлись как сибиряки, стремящиеся к одной цели». Потанин, по его словам, хотел «собрать кружок сибиряков».
Формулировки эти еще далеки от законченной политической программы и тем более от позднейших представлений о сибирской автономии. Но именно поэтому они особенно интересны и важны: здесь зафиксирован момент, когда слово «сибиряк» приобретает значение, выходящее за пределы простого обозначения места происхождения, говоря современным языком, термин «сибиряк» становится мемом.
Применительно же к еще более современным «деколониальным дискуссиям» важно отметить, что сам Николай Ядринцев был не столько «антиколонизатором», сколько одним из первых аналитиков и антропологов общества, возникшего в результате колониальной политики Российской империи. Его критика имперского проекта исходила не из отрицания факта включенности Сибири в Россию, а из стремления поставить под вопрос неравноправный характер включения.
И здесь противопоставление Ивана Бухгольца и Николая Ядринцева приобретает наиболее точный смысл. Если Бухгольц принадлежал к той исторической силе, которая превращала Сибирь в неотъемлемую часть российского имперского политического пространства, изначально связанного посредством сети казачьих острогов (крепостей). Ядринцев принадлежал уже к тому поколению, которое стало исследовать социальные последствия процесса колонизации и искать язык для их описания. Первый участвовал в территориальной экспансии России в Сибирь; второй — в формировании регионального самосознания внутри уже интегрированной в состав России Сибири.
Поэтому исторический мост между ними — это не простая смена колонизатора его противником. Скорее, это переход от Сибири как объекта имперского действия к Сибири как субъекту собственного исторического рассказа — сибирского нарратива.
Острог Бухгольца обозначает закрепление государственной власти над пространством. Ядринцев и Потанин начинают создавать язык, посредством которого это пространство получает возможность говорить о себе.
Пожалуй, наиболее точно этот переход фиксирует не позднейшая областническая программа, а почти бытовая запись самого Ядринцева о встречах с Потаниным. В том же письме Николаю Щукину, датированном 6 сентября 1860 годом, он пишет:
«Мы с Потаниным как встретимся, то постоянно строим воздушные замки о Сибири. Я уже предположил снять в Томске типографию и издавать сибирский журнал. И я надеюсь это осуществить, потому что имею средства. Николая Семеновича буду просить редактором, а Потанин хочет быть самым деятельным сотрудником. Заведу вроде Cafe restaurant с читальными залами журналов, и многое, многое гнездится мыслей на устройство нашего отечества, нашей Сибири».
В этой почти утопической интонации: с типографией, журналом, читальным залом и «воздушными замками», уже содержится важнейший сдвиг. Сибирь перестает быть только местом, которым управляют, и становится местом, которое пытаются устроить самим сибирякам. Из объекта имперской колонизации она постепенно превращается в предмет коллективного социального воображения, дальше за которым — превращение в политического субъекта.
В борьбе за обретение этим сибирским субъектом голоса, спустя без малого пять лет, Ядринцев с Потаниным, в числе других областников, будут арестованы по делу об «Обществе независимости Сибири», чтобы затем предстать перед судом в Омске. В том самом Омском остроге, который был основан Иваном Бухгольцем почти полтора века назад. Вот такой круговорот истории Сибири как колонии. Ядринцев после суда окажется сослан на пять лет в Шенкурск Архангельской губернии. Любопытно, что сибирских ссыльных империя предпочитала размещать в европейских губерниях.
История сибирского областничества представляет собой страницы региональной сибирской истории, которые в нынешней России, в лучшем случае — замалчиваются, в худшем — вычеркиваются и вырываются. Во всяком случае, в школьном учебнике истории им точно нет места. И если в годы «раннего путинизма» информация об областничестве еще могла прорваться под покровом «краеведения», в текущие времена «военного путинизма» это точно исключено. Образование в современной Сибири, как и в других самобытных регионах России, вполне себе колониальное.
Что касается далеко идущих планов, если появление даты обретения Сибирью автономии или независимости на политической карте только предстоит добиться, то датой появления «сибиряка» как политического субъекта со всем основанием можно считать 6 сентября 1860 года — точно нелишний повод для красного дня будущего сибирского календаря. Смогут ли сибиряки стать политической нацией, покажет время.
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
