Поколение, выросшее при Путине, дышит отравленным воздухом войны. Но мы этого воздуха уже не чувствуем.
Признайтесь те, кому около пятидесяти — бывало такое, что открываешь телефон, чтобы узнать новости из РФ и невольно морщишься, читая “хроники протеста”. Опять какая то ерунда: почти дети с самодельными плакатами «Верните нормальный интернет», слёзы в прямом эфире из-за очередного замедления YouTube или блокировки Telegram-канала. Это что ли ваш протест?
И сразу в голове всплывает картинка из нашего прошлого: август девяносто первого, танки у Белого дома, мы, почти еще дети, с комком в горле понимаем — либо сейчас, либо никогда и завидуем старшим, которые “там”. Или зимние дни двенадцатого года на Болотной: десятки тысяч, скандирование «Путин — вор», ощущение, что система наконец-то хрустнет.
А сейчас — совсем другое. Пятый год идёт полномасштабная война против Украины. Города превращены в руины, ежедневно гибнут люди. Цензура стала тотальной: любое упоминание «войны» вместо «спецоперации» может стоить свободы. Новости превратились в сплошной пропагандистский бред, где российские солдаты якобы «освобождают», а украинцы — «нацисты». Под предлогом «национальной безопасности» государство может в любой момент отключить связь в целых регионах, заблокировать мессенджеры, объявить иноагентом или экстремистом любого, кто осмелится сказать правду.
И на этом кровавом фоне — протест против «закрытия интернета». Нам это кажется почти неприличным. Как будто человек, у которого горит дом, возмущается, что в ванной пропала горячая вода. Мы качаем головой: «Где масштаб? Где ярость? Где готовность рисковать по-настоящему?» Кажется, что молодёжь просто не понимает, насколько всё серьёзно. Или, хуже того, не хочет понимать.
Но именно здесь мы совершаем классическую ошибку каждого старшего поколения.
Мы судим чужой протест по своей линейке двадцатилетней давности. Те, кто выходил на улицы в девяностые, выросли в стране, где слово «свобода» имело настоящий вкус.
Мы видели, как рушится империя, как можно свалить систему, если собраться вместе и не бояться.
Мы помним настоящую нужду и настоящую надежду в одном флаконе.
А те, кому сегодня восемнадцать-двадцать пять, родились и выросли уже внутри путинской вертикали. Их первый сознательный политический опыт — это не ГКЧП и не расстрел парламента. Это «выборы», где результат известен за месяц до голосования. Это школа, где учителя боятся даже намекнуть на что-то острое. Это родители, которые в лучшем случае шепчут «не высовывайся». В худшем — ну вы понимаете о чем я.
Их реальность пропитана войной с самого детства. Для них «спецоперация» — не внезапное событие февраля 2022-го, а постоянный фон жизни, как шум холодильника или реклама по телевизору. Они видели, как одноклассники и друзья вдруг исчезают из чатов — «ушёл на СВО». Они слышали, как в школе рассказывают про «денацификацию», а дома иногда шёпотом говорят совсем другое. Правда о войне для них спрятана за блокировками и VPN. Поэтому их бунт начинается не с громкого «Нет войне!» — это слишком опасно, это почти гарантированный срок. Их бунт начинается с того, что ещё можно защищать: с последнего куска свободного воздуха — интернета.
Государство за двадцать пять лет методично вытравливало из людей привычку к коллективному действию. Оно сделало всё, чтобы большой уличный протест стал практически невозможен. Война только закрутила гайки до предела: теперь любое собрание легко объявить «дискредитацией армии», любой пост — «фейком». То, что мы видим сегодня — разрозненные вспышки в TikTok, одиночные пикеты, редкие попытки вроде движения «Алый лебедь» в конце марта, которое пыталось вытащить людей на улицы против цензуры и войны, — это не слабость поколения. Это то немногое, что ещё помещается в оставшиеся щели репрессивной машины.
Мы любим называть это обмельчанием протеста. С медийной точки зрения — да, выглядит мелко. Нет единого мощного лозунга, нет харизматического лидера, которого можно было бы превратить в общенациональный символ. Нет той картинки, которую можно было бы показать миру и сказать: «Смотрите, вот же! Еще не все пропало!»
Но мы забываем одну важную вещь: обмельчал не сам протест. Обмельчало пространство, в котором он может существовать. А молодые это чувствуют кожей. Они не пытаются повторить девяностые или “Болото”. Они пытаются выжить и хотя бы чуть-чуть дышать в тех условиях, которые мы им оставили.
И вот здесь нам, пятидесятилетним, становится по-настоящему некомфортно. Когда двадцатилетний парень выходит с простым плакатом против замедления интернета и получает пятнадцать суток, а мы в комментариях снисходительно цедим «в наше время было по-другому», мы не выглядим мудрыми старшими. Мы выглядим людьми, которые просто перестали замечать, как сильно изменился воздух вокруг. Их воздух густой, тяжёлый, пропитанный ложью и страхом войны. И в этом воздухе они всё равно пытаются делать хоть что-то.
Возможно, именно поэтому всё гораздо сложнее, чем нам кажется с высоты нашего опыта. Поколение, которое выросло в теплице авторитарного государства и под постоянным грохотом чужой войны, может найти ходы и формы сопротивления, которых мы в своё время просто не видели. Потому что оно не обязано повторять наши победы и наши поражения. Оно обязано просто не задохнуться в том мире, который мы ему оставили.
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”
