Дмитрий Спирин — один из тех немногих российских музыкантов, кто после 24 февраля 2022 года не стал искать компромиссов ни с собой, ни с аудиторией. В этом разговоре мы попытались выйти за рамки привычных антивоенных деклараций и поговорить о том, как меняется язык, восприятие реальности и само ощущение нужности художника, когда война становится главным событием жизни.
Дмитрий — бывший фронтмен культовой панк-группы «Тараканы!», просуществовавшей более 25 лет и распавшейся с началом полномасштабного вторжения России в Украину. Он открыто осудил войну и эмигрировал в Аргентину. В 2026 году вышел второй сольный альбом Спирина «Чужие» — сборник антивоенных каверов на песни остающихся в РФ авторов, часть которых пожелала сохранить анонимность. Наша беседа с Дмитрием — первое интервью новой рубрики «Эмигрант эмигранту» на «Всходах».
- О границе между старым творчеством и новой реальностью
— Ваши ранние песни часто говорили о свободе, равенстве и сопротивлении системе через довольно прямолинейный, почти подростковый язык. Когда вы пишете сейчас — чувствуете ли вы, что этот язык всё ещё работает, или война заставила вас искать новые интонации, где боль и ярость требуют уже не лозунга, а чего-то более интимного и необратимого?
— Для начала: я не знал, что использовал «довольно прямолинейный, почти подростковый язык». Я просто сочинял рок-тексты, как умел, как мог, как казалось уместным и крутым. Это был и есть мой стиль, если хотите — творческий почерк. Я не выбирал такую манеру намеренно, просто мне казалось и кажется, что это и есть язык рок-музыки.
С начала войны я написал всего одиннадцать-двенадцать песен и не могу сказать, будто во время их сочинения или в небольшой ретроспективе (с момента выхода моего единственного сольного альбома с авторским материалом уже прошло полтора года) я отмечал какие-то изменения в интонациях. Главная разница состоит в том, зачем, почему и ради чего я теперь сочиняю свои песни или делаю кавер-версии чужих. Если раньше я это делал, потому что был в рок-группе, а рок-группе «положено» время от времени обновлять репертуар, сочиняя и записывая новое, то теперь я это делаю исключительно по одной причине — потому что война. То есть если бы не она, я бы больше этим не занимался.
Если бы я был кем-то из своих коллег-артистов-релокантов, кто, уехав в начале войны из РФ, просто продолжает свою карьеру, я бы, возможно, озаботился поиском чего-то нового: интонаций, языка, не знаю ещё чего. Но я карьеру не продолжаю. Я выплёскиваю ярость, гнев, страх, ужас, разочарование, которые копятся во мне каждый день, начиная с 24 февраля 2022 года. Фактически это, возможно, и есть творчество в чистом виде: переплавка в художественный продукт чувств и эмоций, которые рвутся наружу из сердца, творческое самовыражение политической позиции через песни.
- О работе с подпольем и анонимностью в «Чужих»
— В «Чужих» вы по сути стали медиумом для тех, кто остаётся в России или боится называться. Не кажется ли вам, что это положение одновременно привилегия и бремя: вы можете говорить громко, а они — нет. Где проходит грань между помощью подполью и невольным подтверждением того, что настоящая антивоенная музыка сегодня возможна только в тени или в эмиграции?
— Я могу говорить громко, а они — нет, всё так. Поэтому я и сделал этот альбом, чтобы придать тихим голосам достаточное усиление. Насчёт бремени — не понял, если честно. Я не боюсь «невольного подтверждения того, что настоящая антивоенная музыка сегодня возможна только в тени или в эмиграции». Во-первых, потому что это сущая правда. Во-вторых, потому что это говорящая правда, правда, которая маркирует время, помогает его верно осмыслить. Так что даже если там и есть некая грань и я её осознанно (или нет) нарушаю, я в этом особой проблемы не вижу.
— Были ли треки, от которых вы отказались именно потому, что их тон или посыл слишком сильно расходился с вашими собственными ощущениями?
— Нет, таких треков не было. Было два трека, которые я в итоге отверг из-за нежелания выходить за рамки десяти трекового альбома.
- О панк-роке как инструменте против «глубинного» общества
— Панк всегда претендовал на то, чтобы быть голосом маргиналов и против системы. После всего, что произошло, не чувствуете ли вы иронии в том, что значительная часть русской панк-сцены либо адаптировалась, либо ушла в милитаристский или конформистский регистр? Не превращается ли ваш собственный проект в разговор внутри очень узкого круга — тех, кто и так уже всё понял?
— Иронию чувствую, но по сравнению со всеми остальными ироничными моментами, которые нам преподнесли наша отчизна и общество, этот кажется ещё не самым вопиющим. В стране, где бомбардировки мирных городов называют «борьбой с фашизмом», законно избранную власть в другой стране — «хунтой», себя — «демократическим режимом», а любого, кто пытается обращать на это внимание — врагом общества, вовсе неудивительно, что так называемое «панк-сообщество» выстроилось по росту и пересчиталось на первый-второй. И да, мой проект — это разговор внутри узкого круга. Не вижу в этом ничего зазорного.
- Об ответственности художника за «неуслышанное»
— В одном из недавних разговоров вы упомянули разочарование: песни, которые должны были предотвратить катастрофу, её не предотвратили. Как вы теперь относитесь к идее, что искусство вообще способно что-то менять в обществе, которое выбрало другой путь?
— К этой идее я отношусь по-прежнему с доверием, потому что всё, что мы видим сейчас в РФ, — это общество, которое изменилось («выбрало другой путь») под воздействием «искусства». Просто «искусство» было то, какое выбрало это общество. Всё, во что верят сейчас «наши мальчики» и их жёны, внедрено в них теми сериалами, которые они смотрели, и теми песнями, которые они слушали. А всё то, во что верят сейчас политические релоканты из РФ в Польше, Аргентине, Грузии или Сербии, — это то, что в них внедрили мои песни и/или песни таких, как я.
— Или сегодня для вас важнее не «изменить», а просто не молчать — даже если это звучит как разговор с самим собой?
— Именно так. Не молчать, говорить, изливаться, самовыражаться. Может быть, если бы это был на сто процентов «разговор с самим собой», я бы это делал менее энергично. Но так как я вижу тысячи людей, которым эти песни дают надежду, поддержку, опору, пищу для души и ума, то я понимаю, что это нужно многим. Грубо говоря, я не молчу ещё и за них, многих тех, кто чувствует так же, но сказать (особенно громко) не может. И они мне за это благодарны.
— Есть ли у вас сейчас песни, которые вы пока не решаетесь выпустить именно потому, что они слишком честно вскрывают этот разрыв?
— Нет, таких нет.
- О восприятии реальности
— Вы когда-то жили в постоянном напряжении сцены, политического пульса. Теперь — Буэнос-Айрес, другой континент, другой язык за окном. Не возникает ли иногда чувства, что реальность вокруг вас стала чуть менее настоящей, почти как после сильного наркоза: всё видно чётко, но дистанция между вами и происходящим увеличилась? Или, наоборот, именно здесь, вдали от прежнего контекста, некоторые вещи — война, Россия, собственное прошлое — стали ощущаться острее и болезненнее?
— Да, именно наоборот. Примерно через неделю-две после начала войны меня вдруг так накрыло ощущение «настоящести» наступившей жизни, что до сих пор не отпускает. Я никогда до этого не чувствовал себя настолько живым, настолько реальным, существующим, настоящим, нужным. Почти всю мою предыдущую жизнь (и точно на всём протяжении моей музыкальной карьеры) меня не отпускало странное, подспудное ощущение, что я как будто к чему-то готовлюсь. К чему-то важному, что случится когда-то в будущем, а пока текущая жизнь — это просто затянувшаяся репетиция. И чуть позже я начал всерьёз задумываться о том, что моя музыкантская деятельность фактически является удовлетворением каких-то моих личных эгоистических амбиций и желаний, что она никому (кроме меня) не приносит особой пользы (в том смысле, в котором пользу приносит врач или пожарный). В общем, долгое время жил в ощущении ненастоящей жизни. У меня даже на первом моём сольном альбоме «Горячая война» есть песня, частично об этом:
«Три десятка лет
пел песни и плясал
и, как и все, надеялся на лучшее.
И всё казалось мне,
что жизнь моя — спектакль,
а настоящее случится в будущем.
И вот оно пришло,
и рухнул старый мир,
и кровью захлебнулось настоящее.
Вдруг выяснилось, что
былые бунтари
гроша не стоят даже завалящего».
Так что неважно, в Польше я или в Чехии, у которых война под боком, или в Эстонии, у которой Россия через речку, — моё жизненное ощущение от этого не меняется. Теперь я, по крайней мере, понимаю, для чего я нужен.
- О будущем
— Когда в Варшаву? Есть ли в прогнозируемом будущем планы дать концерты в Европе в целом и в Польше в частности?
— Да, прямо в эти дни мы пытаемся финально забукировать осенний европейский тур, который будет посвящён 35-летию «Тараканов!». И конечно, отправиться в такой тур и не сыграть в Польше (не только в Варшаве, но в Варшаве, конечно же) было бы странно.
Новый альбом Дмитрия «Чужие» доступен на всех основных музыкальных платформах.
Слушать: https://band.link/ds_aliens_pr
“Всходы” — независимый проект об эмиграции, жизни в Европе и ситуации за новым железным занавесом. Поддержите “Всходы”